Русь Великая

lsvsx


Всё совершенно иначе!

Истина где-то посередине. Так давайте подгребать к ней не теряя достоинства.


Previous Entry Share Next Entry
Дню Победы посвящается: Забвению вопреки!
Русь Великая
lsvsx

Вечер 13 июля 1941 года. Украина. Район городка Попельня, поле возле села Голубятин. 

Хотя, нет – эта история началась в далеком… 2018 году.

Кто-то принес экспериментальный образец машины времени на расширенное заседание СНБО Украины. Ну, а Кличко решил заглянуть в завтрашний день…

Удар был сильным. В глазах потемнело, в ушах засвистело. Петр Алексеевич стремительно валился в бездну. Где-то кричал Турчинов, выл Парубий, повизгивал Вятрович, как контуженый филин ухал Гройсман, что-то кричал про каких-то «агентов» Тягнибок…

— О! О цэ дило! Поповнэння прыбуло! – радостно проговорил незнакомый человек в поношенной гимнастерке и серой щетиной на таком же сером лице, глядя на вываливающихся из временного портала здоровых, упитанных мужиков в костюмах.

– Добрэ! Так, хлопцы, вы пока стройтесь, а я швыденько командыра поклычу. Он тут – недалечко, в окопчыку прыкорнув… – Хто тут у вас за старшого? … — Товарышу командыр!

-Я-я-я-… — Виталя, мать твою, ты что нажал? — задыхаясь, только и смог выговорить Петр Алексеевич, с тоской глядя, как временной портал с тихим шипением закрылся за вывалившимся с дикими глазами Гройсманом.

— Здравия желаю, товарищи! Вы нам на смену? – стараясь казаться бодрым, произнес еще один — атлетического сложения, но измученный до землистой серости на лице человек — с капитанскими петлицами на солдатской гимнастерке.

— Вы кто? – все еще дико вращая глазами, произнес Гройсман.

— Я-то? Я – начальник 1-й комендатуры 94-го погранотряда НКВД капитан Середа! Можно просто – Иван, стало быть, Михайлович, — добавил командир.

— Ы-ы-ы… – сумел выдавить из себя Тягнибок и стал бочком, бочком отходить.

— Не рекомендую, товарищ Тягнибок! — спокойно, но твердо произнес капитан, красноречивым жестом поправляя кобуру с наганом. – Вы, вон — у Петренко лучше «Дегтяря» примите. К нему патронов, правда, всего два диска. Но вам, на последний, как говорится — решительный бой хватит…

— Ка-к-к-ой бой? – спросил Петр Алексеевич, краем глаза увидев, как Яценюк сбледнул лицом и стал медленно и с грациозной нежностью оседать на землю.

— А все просто, — по-прежнему тихо и очень спокойно произнес капитан Середа, поглядывая на бойцов, с интересом обступавших прибывшее «пополнение».

– Вы здесь. Немцы там, — указал он на близкий лесок. — Вчера наш погранотряд немцы сильно потрепали. А мы и так – с непрерывными боями, от самой границы. Был приказ отойти на новый рубеж. Немец на Киев рвется – к Днепру. А вы будете прикрывать отход товарищей. Без приказа не отходить. Стоять насмерть… Вот так!

— Как прикрывать!? Как насмерть!?– пролепетал Вятрович, стараясь поддержать вдруг ослабевшего Гройсмана, который все еще держал мелованный листок бумаги с цифрами «покращень».

— Ну, товарищ Вятрович! Товарищ Гройсман! Вы же украинцы?

— А-а-а-а …, — только и смог выдохнуть Гройсман.

— Вот! За вами Киев! Столица, значит, Украинской ССР! Это же ваша земля! Ни шагу назад… Ну, вы это все знаете! … А бумажку вы старшине отдайте, товарищ Гройсман! У него — у стервеца, где-то еще махорка была припрятана.

— Вы, главное, — стараясь не смотреть на всхлипывающего Кличко, капитан как-то хитро улыбнулся и по-заговорщицки доверительно подмигнул Тягнибоку, — До проспекта Шухевича не отступайте… Вы тут — на поле устраивайтесь… по-простому… без «покращень».

— А, а, а…. а вы? – сдавленно произнес Парубий, на которого кто-то уже навесил вещмешок с гранатами.

— А что — мы? – как-то грустно произнес Середа. — Нас же не было. Да, товарищ Вятрович? Мы же – выдумка советской пропаганды. Мы же… это… Нас на войну палками гнали!

— Так что, вы уж сами! — любовно глядя, как на Турчинова прилажывают станину от «Максима», произнес капитан. – А мы — в тыл. Отдохнем, пополнимся. А там, глядишь, может и отпуск дадут. Семью найду. Я ведь сам из Сумской области. Тоже, как и вы – украинец. Из слободы Великая Писаревка. Слыхали?

— П-п-п-п-ослушайте, Ив-в-в-в-ан Мих… Михайлович… это какая-то ошибка! – жалостливо произнес Петр Алексеевич из-под наехавшей на глаза, надетой кем-то трофейной, немецкой каски. – Мы, мы… п-п-п-п-правительство …

— Да не переживайте вы так, Петр Алексеевич! Тут место хорошее – пригорочек, сухо. В самый раз для братской могилы!

— У-у-у-у…. У меня в-в-в-в-стреча с канцлером г-г-г-г-Германии…

— Все, разговор окончен! – утеряв былую мягкость, стальным голосом произнес Середа.

— Равняя-я-я-йсь! Сми-и-и-и-рно! Слушай боевой приказ!

В Администрации президента царила паника. Изобретатель машины времени, выдернутый из постели охраной – вместе с любовницей и, зачем-то – котом, лихорадочно копался в недрах своего детища. Машина плевалась электрическими разрядами, в конференц-зале пахло озоном.

Присутствовавшие то и дело могли видеть: дрожащее марево свежих скифских курганов, идущий в поход отряд запорожцев и какого-то субъекта в звериных шкурах. Косматый субъект, завидев начальника охраны, зычно гикнул и засветил тому дубиной промеж глаз.

По залу пронесся конный отряд смуглых, дико визжащих людей в тюрбанах и с кривыми саблями. Сразу после этого из меблировки пропала вся позолота.

Затем сплетение проводов, светодиодов и хитрых механизмов тревожно загудело, фыркнуло очередной порцией озона, небольшая молния бодряще стеганула распластавшегося на полу без чувств начальника охраны и… на полу образовался Петр Алексеевич – враскорячку, в немецкой каске над вытаращенными глазами и с четким отпечатком солдатского сапога на том месте, где спина заканчивает свое благородное название…

Ярко белеющая на фоне стенки окопа бумага нехотя тлела. Но тускло-малиновый в предрассветном сумраке огонек нехитрой самокрутки упорно съедал непонятные, чужие цифры. Махорка давала едкую, но желанную — приносящую мимолетное успокоение горечь.

Политрук Колесниченко, примостившись на дне окопа, уронив натруженные за ночь руки, с тяжелой отрешенностью смотрел сквозь капитана — во что-то, ведомое только ему одному.

— А ты не думай, политрук! За этих — за «п-п-п-п-равительство», — брезгливо подражая недавнему гостю, твердо сказал Середа, с наслаждением выпуская струйку махорочного дыма. – Мы не за них здесь умирать будем!

В пока еще густой синеве неба первый жаворонок начал несмело развешивать хрупкое ожерелье своей трели. Внезапно замолк – словно предчувствуя то, что должно было обрушиться на его мир в следующее мгновение.

Политрук торопясь встрепенулся – словно ему передался немой ужас маленькой пичужки:

— Товарищ капитан! Вы перед тем, как поддать сапогом этому… из будущего, — Колесниченко кивнул головой куда-то в сторону, — Вы его о чем-то спросили! О чем?

— А спросил я его, Паша: когда мы победим?

— И что он…

Утро хрустнуло, раскололось, взорвалось треском пулеметных очередей и откуда-то сверху — на людей, вжавшихся в свои окопы, начал падать жуткий вой минометных мин. Сплевывая землю, давясь удушливой тротиловой гарью, Середа мощным рывком поднял ошалевшего, опрокинутого близким разрывом политрука и сквозь грохот спустившегося на землю ада прокричал:

— 9 мая 1945 года!

На рассвете 14 июля 1941 года фашисты атаковали позиции пограничников. Через несколько часов 94-му погранотряду пришлось отходить на другой рубеж.

Капитан Середа, бойцы которого уже были зажаты с трех сторон немцами, получил приказ — прикрывать отход…

Более ста лет назад и несколько сотен километров к северу, в такое же жаркое и душное лето – отряды генерал-майора Кульнева Якова Петровича вели арьергардные бои, сдерживая натиск французов. Докладывая командиру 1-го пехотного корпуса светлейшему князю Петру Христиановичу Витгенштейну свои опасения о риске не сдержать превосходящие силы неприятеля, Кульнев получил ответ: «Идите и умирайте!»

Во все времена, во всех армиях мира, приказ – «Прикрыть отход!» означал только одно: любой ценой задержать продвижение врага. Чаще всего – ценой жизни и забвения. Хорошо, если местные жители – когда линия фронта уйдет подальше – похоронят павших. Но очень часто у воинов, сражавшихся в арьергардных боях, не было даже могил.

Под вечер 14 июля 1941 года капитан Середа Иван Михайлович был найден на поле боя немецкими пехотинцами. На поле — где остались лежать 152 бойца 94-го пограничного отряда, политрук комендатуры Колесниченко Павел Петрович и сам капитан. Он был контужен. Его расстреляли на том же поле. Взбешенные гибелью одного из своих экипажей, немецкие танкисты облили труп капитана бензином и сожгли…

Но для своей Родины он не герой. Его именем не называют улицы.

Его же не было.

А на том поле – между неприметных украинских сел все еще, забвению вопреки, высится обелиск. И в граните высечены простые слова: «Безумству храбрых поем мы славу!»


из комментариев:

№5 LAP17

Тов. Алексей Куракин, вы очень талантливый писатель. Рассказ получился прекрасным, по стилю похожим на некоторые страницы из Мастера и Маргариты. В одном только не повезло - есть фактическая неточность.

5 дивизий НКВД, соколы Берии, дислоцировавшиеся на границе, никогда не получали приказ отступать, не отступали и не передислоцировались - у них был приказ не пропустить врага на нашу землю. Они остались на границе страны, которую охраняли, навсегда. Судьба других 5 дивизий НКВД (которые не были дислоцированы на границе в 41 г) сложилась похожим же образом. 2 из них погибли практически полностью под Сталинградом. Одна из них защищала переправу через Волгу, встретив немецкие танки и ценой собственных жизней обеспечив переправу наших войск на левый берег (из этой дивизии выжило всего два офицера НКВД). Наконец, 3 оставшихся дивизии НКВД погибли на других фронтах. Победу встретили только около 400 бойцов из 10 дивизий НКВД (те, кто был тяжело ранен в боях, и которых в бессознательном состоянии отправили в госпитали). Вечная память и слава Соколам Берии!

№6 Пиллигрим

Государственную границу СССР от Баренцева до Черного моря на 22 июня 1941 года охраняли 715 пограничных застав, 485 из них в этот день подверглись нападению со стороны войск фашистской Германии, остальные заставы вступили в бой 29 июня 1941 года.

Все пограничные заставы стойко обороняли порученные им участки:


  • до одних суток – 257 застав,

  • свыше одних суток – 20,

  • более двух суток – 16,

  • свыше трёх суток – 20,

  • более четырёх и пяти суток – 43,

  • от семи до девяти суток – 4,

  • свыше одиннадцати суток – 51, свыше 12 суток – 55,

  • свыше 15 суток – 51 застава.

  • до двух месяцев сражалось 45 застав.


На советско-германской границе - 40963 советских пограничника приняли первый удар, 95% из них числятся пропавшими без вести.

За месяц войны с Францией, Германия потеряла 90 тысяч солдат, а за первый день войны с СССР - 360 тысяч.
Ни одна застава (НИ ОДНА), не дрогнула, не отступила, и не сдалась!

Из воспоминаний офицера Вермахта о штурме пограничной заставы СССР:

"Шел уже пятый час войны. Я поднял солдат в очередную атаку, на позициях русских все дымилось и горело.

Русские снова подпустили нас на 150 метров и открыли винтовочный огонь, но выстрелы были редки и уже не могли нас остановить, хотя мы и несли потери. Когда осталось метров 30 в нас полетели гранаты. Я упал в воронку от снаряда, а когда выглянул то увидел что 4 русских, перевязанных окровавленными бинтами, бежали в штыковую атаку, а впереди неслись, злобно скалясь, их сторожевые псы.

Одна из собак нацелилась мне в горло, я успел выставить локоть левой руки, пес вцепился в руку, от боли - злости, я разрядил в собаку весь пистолет.

Через несколько минут все было кончено, где-то стонали наши раненые, солдаты были настолько злы, что шли вдоль разрушенных окопов и расстреливали трупы русских.

Вдруг раздались винтовочные выстрелы, кто из солдат упал сраженный пулей, я увидел, что в проеме разрушенного и горящего здания стоял русский, и посылал пулю за пулей. На нем горела одежда, волосы, но он кричал и стрелял. Кто-то кинул в проем гранату и этот ужас закончился.

Я смотрел на убитых русских, молодые 18 - 20 лет, все погибли в бою, многие сжимали в руках оружие, я радовался, что этот ад для меня закончился, разорванные связки не скоро заживут и я буду избавлен от всего этого ужаса еще долго".

?

Log in

No account? Create an account