?

Log in

No account? Create an account
Русь Великая

lsvsx


Всё совершенно иначе!

Истина где-то посередине. Так давайте подгребать к ней не теряя достоинства.


Previous Entry Share Next Entry
Здесь погребена русская история: соплеменники варягов и что Рюрик и князья назвали Русской землей
Русь Великая
lsvsx

Близкой сечи душа не дождется,
Как трава грозы и дождя.
В нетерпенье радостном бьется
Соколиное сердце вождя.

Сергей МАРКОВ

И на берег вышел, душой возрожден,
Владимир для новой державы,
И в Русь милосердия внес он закон —
Дела стародавних, далеких времен,
Преданья невянущей славы!

Алексей К. ТОЛСТОЙ

События, схематично очерченные на первых листах большинства летописей, куда они переписаны из единого источника — «Повести временных лет», были, по существу, канонизированы и растиражированы в бесчисленных изданиях последующих лет. Но нерешенных проблем и загадок от этого нисколько не убавилось.

Начальная русская летопись (иначе «Повесть временных лет»), созданная Нестором-летописцем и в дальнейшем основательно «обработанная» епископом Сильвестром и другими «правщиками», рисует величественную (а подчас трагическую) панораму событий русской истории, связанных преимущественно с первыми двумя веками правления киевской великокняжеской династии Рюриковичей. Когда «отец русской истории» приступил к своему труду, с момента принятия христианства на Руси не прошл и ста лет, а славянская письменность едва насчитывала два века.

На страницах самой «Повести временных лет» имя Нестора не сохранилось, и авторство установлено косвенным путем на основе несложных логических умозаключений. Так, текст «Повести» в составе Ипатьевской летописи начинается с безымянного упоминания ее автора — черноризца Печерского монастыря, а в послании другого печерского монаха, Поликарпа, к архимандриту Акиндину, датируемом XIII веком, прямо указывается на Нестора как автора Начальной летописи. То же самое говорится и в «Житии преподобного Антония», составленном несколько позже, но опирающемся на устные монастырские предания, в точности которых на сей счет сомневаться не приходится.

Уже при жизни Нестор был известным и общепризнанным автором «Жития преподобного Феодосия, игумена Печерского» и «Чтения о житии и погублении Бориса и Глеба». Возможно, и в авторском варианте «Повести временных лет» значилось его имя, но было выскоблено (случайно или намерено) при последующем редактировании. Но живой дух «отца русской истории» зримо присутствует на страницах его бессмертного летописного произведения. Некоторые пассажи написаны от первого лица и свидетельствуют: автор был очевидцем излагаемых событий, причем очевидцем далеко не бесстрастным. «Вот и я, грешный, много и часто Бога гневлю и часто согрешаю во все дни!» — искренне сокрушается Нестор, рассказывая о неисчислимых бедах русского народа и не отделяя себя от его судьбы.

Современным читателям «Повести временных лет» Нестор-летописец наверняка представляется этаким седовласым старцем с окладистой бородой, облаченным в монашеское одеяние и склоненным над пергаментными листами своего бессмертного манускрипта. В плане обобщенной символики, это, конечно, так и должно быть. Но великий монах прожил еще и обычную человеческую жизнь: был ребенком, отроком, вьюношей (как иногда принято еще говорить), зрелым мужем и, наконец, почтенным старцем. Впрочем, даже последняя возрастная стадия достаточно условна — и объективно, и субъективно. Автору этой книги исполнилось 58 лет — ровно столько, сколько, предположительно, прожил на свете Нестор-летописец, но я пока что никаким старцем себя не ощущаю, седой бороды не имею и не чувствую свою жизнь завершенной (намерен написать еще не одну книгу).

Таким образом, точных сведений о годе и месте рождения «отца русской истории» не сохранилось, нигде не записана и точная дата его смерти. Разные исследователи и в разные времена пытались по косвенным намекам установить точные даты жизни летописца. На основании скрупулезных разысканий плеяды русских историков в знаменитом Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона они были указаны совершенно определенно: 1056–1114. Однако последующая «исследовательская» деятельность ученых-крохоборов привела к полному отрицанию обеих (нижней и верхней) хронологических планок. Они «доисследовались» до того, что, скажем, в 3-м издании Большой советской энциклопедии вслед за именем Нестора уже напечатано: годы рождения и смерти неизвестны.

Лично я склонен согласиться с датировкой Брокгауза и Ефрона, отразившей авторитетное мнение дореволюционной русской историографической школы, и именно данной хронологии намерен придерживаться в последующем изложении. Имеется еще точка зрения школы академика Дмитрия Сергеевича Лихачева (1906–1999), возобладавшая ныне благодаря своему монопольному положению: она отрицает конкретные даты Несторова рождения и смерти, ограничиваясь указанием: 1050-е годы — начало XII века. В любом случае все сходятся на том, что преподобный Нестор прожил около шестидесяти лет. Тоже, согласитесь, возраст не слишком подходящий для «старца» — в его годы Владимир Мономах, например, только что получил право на Киевский престол и начал править на благо Руси.

Хотя Нестор и начинал свое летописное повествование с «послепотопных времен» и пытался сопрячь его с некоторыми событиями мировой истории, появление славян на исторической арене он смог проследить только с момента появления их на Дунае (то есть после длительного периода общеиндоевропейской миграции, о чем русские летописцы не имели ни малейшего понятия). Покрыты густым туманом для отца отечественной историографии и начальные события, происходившие собственно на Русской земле. Князя Кия — основателя Киева, его братьев Хорива и Щека и сестру Лыбедь (рис. 92) он не в состоянии привязать к какой-либо надежной дате и целиком оставляет во власти легенд.


Ранняя хронология «Повести временных лет» увязана с византийским летописанием и собственными расчетами русского хрониста. Первая реальная дата, как уже неоднократно упоминалось, относится к 852 году, когда у стен Царьграда появился мощный русский флот (мощным он был, скорее, в количественном, чем качественном отношении, ибо русские воины испокон веков достигали берегов Мраморного моря не на больших кораблях, а на челнах и лодках-однодеревках (по-гречески — моноксилах).

Далее на страницах Несторовой летописи появляются загадочные исторические персонажи, которые не скоро отсюда исчезнут. Конечно же, имеются в виду варяги. В 859 году они прибыли «из заморья», дабы собрать со славянских и финских племен причитавшуюся им дань, в 862 году их изгнали — снова «за море» (должно быть, за злоупотребления), но ненадолго: в том же году варяги вновь вернулись, и трое из них — Рюрик, Синеус и Трувор (рис. 93) — стали княжить в Новгородских землях. Синеус и Трувор вскоре умерли (или же были убиты — летопись о том многозначительно умалчивает), а Рюрик положил начало правящей династии, с чьей судьбой история России оказалась связанной на долгие семь с половиной веков.


Кто же такие варяги? В XVIII–XIX веках возобладала точка зрения, согласно которой варяги — русское название знаменитых скандинавских викингов (норвежцы, шведы, датчане), терроризировавших Западную Европу на протяжении нескольких столетий. Мнение это преобладает и по сей день. Однако ни Начальная русская летопись, ни скандинавские саги и хроники достаточных оснований для подобных выводов не дают. Обратимся к Нестору. Первый раз варяги упоминаются в «Повести временных лет» на ее первых же страницах: в Лаврентьевской — на 2-м, в Ипатьевской — на обороте 3-го рукописных листов. Более того, они открывают список из 13 народов, продолживших после потопа род Иафета. По-древнерусски это звучит так:

«Афетово бо и то колено: варязи, свеи [шведы], урмане [обычно переводится как „норманны“, но здесь явно имеются в виду „мурмане“, то есть норвеги, которые, впрочем, тоже были норманнами], готе [готы], русь, агняне [англичане], галичане, волхъва [обычно переводят „валахи“, то есть предки современных румын и молдаван, хотя для их обозначения Нестор пользуется совсем другим понятием — норци (норики)], римляне, немци, корлязи [убедительного объяснения, кого здесь имел в виду русский летописец, нет], веньдици [венецианцы], фрягове [итальянцы] и прочие…»

Какой вывод напрашивается первым из этого хрестоматийного отрывка? Прежде всего: варяги — какой-то совершенно самостоятельный этнос в ряду других народов, перечисленных Нестором. И уж никак не норманны — не шведы и не норвежцы, которые были на Руси хорошо известны, но только не под именем варягов. Сами свеи и урмане также никогда себя варягами не называли (а именовались викингами), и в шведском, норвежском и датском языках такого слова вообще нет. Тем не менее на основании в основном косвенных данных в умы россиян была внедрена, в общем-то, совершенно необоснованная и по существу нелепая мысль, что варяги — это не кто иные, как германоязычные викинги-скандинавы.

Дальше — больше: поскольку в «Повести временных лет» варяги сближались с русью («…Зваху тьи варязи русь», — говорит Нестор), постольку и этноним «русь» первоначально относился к какому-то германоязычному скандинавскому племени, а ни к какому не славянскому. Что-либо более абсурдное за триста лет существования русской историографии трудно было придумать. Летописцы до такой глупости не додумались; они вслед за Нестором писали только то, что было на самом деле: варяги — это русь, и от них пошло название (прозвася) Русская земля. Что сие означает? Только то, что написано: варяги были русскими. Какие бы то ни было скандинавские викинги здесь ни при чем.

И говорили варяги по-русски или почти что по-русски. Во всяком случае переводчика для общения с полянами, древлянами, дреговичами, кривичами, вятичами и прочими им не требовалось. Образец живой варяжской речи сохранила и «Повесть временных лет». В статье под 983-м годом рассказывается, как после победы Владимира Святого над литовским племенем ятвягов было решено принести в Киеве человеческую жертву языческим богам (дело было за пять лет до принятия христианства). Жребий пал на двух варягов — отца и сына. Но прежде чем пролилась их кровь, состоялась перепалка между пытавшимися защититься варягами и посланниками жрецов. Экспрессивный диалог между обреченными на смерть варягами и их палачами с протокольными подробностями воспроизведен в летописи. Перед нами живая русская речь, вполне достойная того, чтобы найти отражение в словаре Владимира Даля. И никакая это не поздняя выдумка (как пытаются представить современные толкователи) — в таком случае придется большую часть Несторова труда объявить выдумкой.

Почему до сих пор не выявлено и не зафиксировано ни одного варяжского слова? Ответ более чем прост: какой-то варяжской лексики не было в принципе, ибо варяжский язык мало чем отличался от русского. Впрочем, одно слово имеется: «варежка» (раньше говорилось «варяжка») — типичная часть традиционной зимней варяжской (и русской) одежды. Но данный случай, как говорится, в комментариях не нуждается.

Особый разговор о варяжских именах. В летописи их приведено немало. Они во многом отличаются от традиционных русских имен (о причинах этого будет сказано ниже). Но они в такой же степени отличаются и от скандинавских имен, где не встретишь ни Рюрика, ни Трувора, ни Синеуса, ни Аскольда, ни Дира. Нет там и Олега с Ольгой, сопряжение последнего русско-варяжского имени с какой-нибудь Хельгой — всего лишь искусственная натяжка и выдача желаемого за действительное. В договоре 945 года Игоря Старого с греками, заключенном при византийских царях Романе, Константине и Стефане, приводится целый список русских посланцев, присутствовавших при подписании документа. Большинство имен — варяжские (нередко с прибавлением чисто русских прозвищ). Посудите сами:

«Мы — от рода русского послы и купцы, Ивор, посол Игоря, великого князя русского, и общие послы: Вуефаст от Святослава, сына Игоря; Искусеви от княгини Ольги; Слуды от Игоря, племянник Игорев; Улеб от Володислава; Каницар от Педславы; Шихберн Сфандр от жены Улеба; Прастен Тудоров; Либиар Фастов; Грим Сфирьков, Прастен Акун, племянник Игорев; Кары Тудков; Каршев Тудоров; Егри Евлисков; Воист Войков; Истр Аминодов; Прастен Бернов; Ятвяг Гунарев; Шибрид Алдан; Кол Клеков; Стегги Етонов; Сфирка…; Алвал Гудов; Фудри Туадов; Мутур Утин; купцы Адунь, Адульб, Иггивлад, Улеб, Фрутан, Гомол, Куци, Емиг, Туробид, Фуростен, Бруны, Роальд, Гунастр, Фрастен, Игелд, Турбен, Моне, Руальд, Свень, Стир, Алдан, Тилен, Апубексарь, Вузлев, Синко, Борич, посланные от Игоря, великого князя русского, и от всякого княжья, и от всех людей Русской земли. И им поручено возобновить старый мир, нарушенный уже много лет ненавидящим добро и враждолюбцем дьяволом, и утвердить любовь между греками и русскими…»[14]

Обратите внимание, сколько раз в первом абзаце (а всего в договоре их 23) повторено в разных вариантах слово «русский». Сие, надо полагать, точнейшим образом соответствовало реальному положению дел: варяги считали себя такими же русскими, как и днепровские или новгородские славяне О том же свидетельствует и исходная формула договора: «Мы — от рода русского…» Так не без гордости заявляют о себе одновременно люди, носящие как варяжские, так и чисто славянские имена. И надо полагать, сами они прекрасно осознавали свою языковую и этническую тождественность.

А теперь пусть кто-нибудь попробует отыскать вышеперечисленные русско-варяжские имена в скандинавских хрониках или сагах среди их героев и персонажей — шведов, норвегов, датчан, исландцев. Кое-что там, конечно, есть. Но совсем не то, как это обычно представляется. Дело в том, что скандинавские викинги тоже общались с варягами, более того, практически не отделяли их от новгородских или киевских славян. Во всяком случае скандинавы прекрасно знали: у всех у них язык общий, этот язык — русский и сами они — русские. Поэтому многие имена и названия, которые традиционно встречаются в скандинавских хрониках или сагах, являясь русскими по своему происхождению, относятся прежде всего к варягам. Рассмотрим повнимательнее под данным углом зрения один из наиболее известных и часто цитируемых фрагментов «Саги об Олаве Трюггвасоне» (ибо, по распространенной версии, здесь речь идет о Киевской Руси во времена правления Владимира Святого):

«[972–983 годы] В то время правил на востоке в Гардарики Вальдамар конунг, и был он славный муж. Мать его была пророчицей и предвидела многое, и исполнялось то, что она говорила. Она была уже слаба от старости, и такой был у нее обычай, что ее приносили в палату каждый вечер Йоля и она должна была говорить, что случится в мире, и сидела она в кресле перед „высоким местом“ конунга, и когда люди сели на свои места и собрались пить, сказал конунг: „Что ты видишь, мать, — нет ли чего-нибудь опасного для моей земли?“ Она сказала: „Не вижу я ничего, в чем не было ей чести и славы. Вижу я то, что родился ныне в Норвегии сын конунга со светлыми духами-хранителями, и над ним великий свет. Он будет воспитан здесь, в этой стране, и во многом поможет своей стране, а после вернется в свои родные земли и будет там конунгом славным и знаменитым, но скоро его потеряют, а когда он будет призван из мира, будет ему большая слава, чем я могу сказать. А теперь унесите меня — дальше я ничего не скажу“. Этот Вальдамар был отцом Ярицлейва, отца Хольти, отца Вальдмара, отца Харальда, отца Ингибьёрг, матери Вальдмара, конунга данов».

(Перевод Е.А. Рыдзевской)

В приведенном отрывке масса удивительных подробностей. Но нет ничего такого, что бы стопроцентно доказывало: здесь речь идет о Киевской Руси, а Вальдамар-конунг — князь Владимир Стольнокиевский (достаточно взглянуть на приводимую в конце родословную, чтобы понять: речь может идти о ком угодно, только не о крестителе Руси). География же процитированного фрагмента (как, впрочем, и саги в целом, а также любых других саг) такова, что речь здесь идет не о Новгородско-Киевской Руси, а о Руси другой — Варяжской, в коей и правит конунг Вальдамар. Эта Варяжская Русь (как следует из текста саги) находилась где-то поблизости от Норвегии, но ничего общего (в смысле тождественности территории, языка или культуры) с ней не имела. Отсюда и знаменитая скандинавская Гардарика — конечно же, Русь, но не только Новгородско-Киевская, а еще и Варяжская, ибо по языку для скандинавов они ничем особо не отличались, территории их сопрягались и пересекались, а сами варяги были «в доску своими» что в Киеве, что в Смоленске, что в Новгороде.

Скандинавы путали не только варягов и славян, но и их поселения. Новгород Великий, по скандинавской традиции и в германоязычной вокализации, именовался Хольмгард. Но не лишено вероятности, что здесь смешались различные топонимы. Подтверждение тому обнаруживается в Иоакимовской летописи, где приводится русское название Хольмгарда — Колмогард. Очевидно, раньше название этого древнеславянского города произносилось как Колмоград или Коло-город, а затем произошло переиначивание — наподобие того, как красивые и поэтичные имена древних русских городов Плесков и Твердь превратились в Псков и Тверь (Тферь). Из контекста Иоакимовской летописи совершенно определенно следует нетождественность Колмогарда и Великого Новгорода, так как здесь рассказано о том, как новгородский старейшина (в Ермолинской летописи он, как и полагается, назван посадником) Гостомысл, оказавшийся без сына-наследника, прежде чем выбрать жениха для своей дочери Умилы, решил принести жертву древним богам и отправился из Новгорода в Колмогард, где находилось языческое святилище. Возможно, ехать не пришлось слишком далеко, но для русских это были разные понятия. А вот у скандинавов они смешались, и Новгород стал Хольмгардом.

В Лаврентьевской летописи, если читать по оригиналу, а не по «уточненному» (то есть по подправленному) тексту, сказано: «И от техъ прозвася Руская земля ноугородьци ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска ? преже бо беша словени». Написано, естественно, без пробелов и заглавных букв, только в одном месте «цельнолитая» строка разбита разделительной точкой. Исключительно важное свидетельство, но на него историки почему-то внимания не обращают. А зря! Здесь ведь черным по белому прописано: род варяжский изначально был славянским, и варяги вместе с новгородцами говорили на русском языке! Ибо в противном случае получится, что население Великого Новгорода (оно ведь «от рода варяжского») и до призвания Рюрика, и в дальнейшем, надо полагать, пользовалось одним из скандинавских языков (если, конечно, придерживаться тупиковой формулы «варяги = скандинавы»). Абсурд? В самом деле — другого слова не подберешь!

Почему Нестор-летописец, перечисляя через запятую «потомство Иафетово»: варяги, шведы, норвеги, готы, русь, англы, галичане, волохи, римляне, немцы, венецианцы и прочие, — не объявляет варягов шведами или норвегами (хотя в летописном перечне они названы раньше руси) и не утверждает, что варяги говорили по-шведски или по-норвежски? Да потому, что для русского летописца, как и для всех русских людей той эпохи, было абсолютно ясно: варяги — никакие не шведы и не норвеги, а такие же русские, как они сами, — коль скоро даже переводчиков для общения не требовалось. Но то, что было самоочевидным еще в XII веке для Нестора и его современников, впоследствии оказалось камнем преткновения для большинства читателей и исследователей «Повести временных лет».

Но главный интерес, конечно, представляет смысл вышеприведенной сакраментальной фразы, на которой споткнулась не одна сотня великих и мелких историков и которая сделалась отправным пунктом бесславной норманнской теории. Тезис о прозвании Русской земли вмещает очень емкую и исключительно важную информацию.

Во-первых, «от тех» относится не к варягам вообще, а к братьям Рюрику, Синеусу и Трувору, о которых речь идет в предыдущем предложении (слово «варяг(ов)» добавили позднее, и оно существенно изменило смысл всего сказанного).

Во-вторых, Рюрик и его братья назвали Русской землей не всю, так сказать, будущую Россию, а в первую очередь отнесли к ней новгородцев, жителей Новгорода, то есть нового города, построенного на месте старого Словенска, первой русской столицы, находившейся тут же поблизости на Волхове и названной так по имени князя Словена. Потому-то и потребовалось уточнить, кем теперь стали новгородцы, которые «прежде бо беша словени», то есть являлись жителями (населением) города Словенска.

В-третьих, ключевым во всей разбираемой фразе является упоминание не о прежнем прозвании новгородцев — «словени», то есть «жители Словенска», а о том, что они являются соплеменниками варягов («ти суть людье ноугородьци от рода варяжьска»). Другими словами, если рассуждать, так сказать, «от противного», получается, что и сами варяги, и Рюрик с братьями были обыкновенными русскими людьми (хоть и жили в Заморье) и говорили на обычном русском языке, а не на каком-либо из скандинавских. В противном случае получится, что на норвежском, шведском или датском языке говорили новгородцы, ибо были они, как и Рюрикова семья, «от рода варяжська». (Подробнее см. мои статьи и книги: Варяги — русские витязи Севера // Мир Севера. 1999. № 3–4; Сколько лет Русской земле? // Литературная Россия. 1999. № 47; Тайны земли русской. М., 2000).

Почему же варяги сыграли столь выдающуюся роль в мировой истории — причем не разрушительную, а созидательную и объединительную? Такая задача под силу только энергонесущей популяции, сплоченному сообществу целеустремленных пассионариев. Наделенные мощным энергетическим потенциалом и повышенной активностью, они по природе своей обречены были быть вожатыми, воодушевляя доверившиеся им народные массы на уготовленные им подвиги и волею судеб становясь движущей силой исторического прогресса.

Конечно, можно назвать варягов и племенем, но с достаточной долей условности. Скорее всего, они представляли собой особое воинское братство — прообраз будущих рыцарских орденов. Жили в основном на побережье Балтийского (Варяжского) моря, летопись, однако, говорит о Заморье, а таковым вполне могли быть и арктические территории Ледовитого океана, находящиеся по отношению к европейской России севернее Балтики и Беломорья.[15] Подтверждения тому можно легко отыскать и по сей день. Так, в Баренцевом море сохранились недвусмысленные топонимические следы былого и длительного пребывания здесь варягов. Это — Варангский (то есть Варяжский) залив (Варангер-фьорд), омывающий с запада российский полуостров Рыбачий, а с востока — норвежский полуостров Варангер. Кстати, следующий на запад залив именуется Яр-фьордом: первая часть этого составного слова чисто русская и гиперборейская, связанная, скорее всего, с именем языческого солнцебога Ярилы.

Были варяги хорошо организованы, обладали богатым опытом во всех областях хозяйственной жизни, торговли, государственного управления и особенно — воинского искусства. Потому-то и обратились в 862 году новгородцы к Рюрику с братьями, как бы сказали сейчас, за организационной помощью. И русские варяги быстро и охотно откликнулись, а затем плодотворно поучаствовали в становлении Руси и российской государственности. Конечно, наивно полагать, что отношения между варягами, с одной стороны, и новгородцами (а также псковичами, киевлянами, смолянами и т. д.), с другой, были всегда идиллическими и безоблачными. Варяги бесцеремонно грабили соседей, те не оставались в долгу. Время было жестокое, а люди и подавно…

Варяжские общины чем-то напоминали будущую структуру казачества — только в более архаичном и уж, конечно, не южном, а северном варианте. Не исключено, что именно варяги (или какая-то их часть) заложили основу русского казачества, включая и Запорожскую Сечь. По крайней мере, потомки варягов наверняка могли стать организаторами, наставниками казачьего воинства. Судя по всему, варяги (как впоследствии и запорожцы) не обременяли себя узами постоянного брака. Женщины, скорее всего, составляли неотъемлемую часть военной добычи, использовались как наложницы, а затем вместе с детьми, рожденными от варягов, расселялись по разным территориям. Появлялись семьи (временные и постоянные) и в крупных городах: в летописях говорится о кровавых конфликтах между варягами и новгородцами по поводу женщин. Рассказывая о варяжской дружине Ярослава (Мудрого) перед началом его борьбы за киевский престол, Нестор сокрушается: «…Варязи бяху мнози у Ярослава, и насилье творяху новгородцем и женам их». Естественно, новгородские мужики такой обиды не стерпели и подчистую перебили всех Ярославовых варягов, охотников до чужих жен.

В описанном эпизоде интересно еще и другое: несмотря на то, что цвет варяжского рода бесславно погиб в новгородской поножовщине, Ярослав очень быстро набрал новую дружину в количестве тысячи человек и вместе с новгородским ополчением повел ее на Святополка Окаянного — убийцу Бориса и Глеба. (Можно представить, сколько же было на Русской земле варягов, если, что называется, в одночасье удавалось собрать тысячу отборных воинов, и для этого не нужно было даже никуда ездить или плыть!) В этой битве Ярослав победил, но сражение не стало последним, и из занятого Киева вскоре пришлось бежать, ибо разгромленный поначалу Святополк вскоре навел на Русь иноземные полчища — польское войско во главе со своим тестем, королем Болеславом, а вслед за тем и печенежскую орду.

Окончательная победа в конечном счете досталась Ярославу. И повсюду его сопровождала варяжская дружина. Называется даже имя ее предводителя — Якун (как видим, ничего общего со скандинавскими германоязычными именами не имеющая). Нестор сообщает еще одну интересную деталь: Якун носил золотой плащ, который потерял во время одной, неблагоприятной для Ярослава и его войска, битвы. Описание этой битвы с Мстиславом — при свете молний, в сплошной пелене дождя (после чего на Руси, наконец, наступил долгожданный мир) — одна из впечатляющих картин «Повести временных лет»: «И бысть сеча сильна, яко посветяше молонья, блещашеться оружье, и бе гроза велика и сеча сильна и страшна…»

В дальнейшем загадочные пассионарии Севера без лишнего шума исчезли с горизонта отечественной истории. Часть из них, безусловно, ассимилировалась, растворилась в безбрежном славянском море и окончательно обрусела. Некоторая часть, быть может, сохранила традиции воинского братства и, как уже было сказано, стала ядром будущей Запорожской Сечи.[16] Часть же перешла на службу к византийским императорам, где составила костяк дворцовой гвардии. Варяжская дружина насчитывала подчас до шести тысяч стойких витязей и отменных рубак. Благодаря им византийское войско одержало немало важных побед. Показательно и другое: в Царьграде варягов всегда считали русскими, и только русскими. Безусловно, значились в составе русско-варяжского войска и скандинавы, но, как нынче принято выражаться, на контрактной основе. Сами же европейские норманны никогда себя варягами не называли и становились таковыми, только вступая в русскую варяжскую дружину; когда срок контракта истекал, они вновь превращались в викингов.

Так что тесное взаимодействие между варягами и скандинавами, безусловно, было, но кто на кого больше влиял — еще вопрос. То же относится и к так называемым скандинавским заимствованиям в русской культуре. Да, в одежде, оружии, культовых предметах, утвари, украшениях, открытых археологами, много варяжской специфики. Вот только почему обязательно ее считать скандинавской? Почему бы не рассмотреть совершенно другой вариант — заимствования скандинавами достижений более развитой варяжской культуры.

Ведь когда дотошные греки спрашивали наших соотечественников, служивших в императорской гвардии: «Откуда вы, варяги?», — те, не задумываясь, отвечали: «Из Тулы…» Ничего себе ответ, если вдуматься. Впрочем, под Тулой подразумевался вовсе не город в центральной части России, а древняя Гиперборея, по другому — Туле, по имени таинственной полярной страны из знаменитой «Географии» Страбона и сочинений других древних авторов. Византийцы же, как и арабы, говорили об «огромном острове Тула», расположенном посреди Ледовитого океана, о чем уже говорилось в 1-й части.

Быть может, в социальной структуре варяжского воинского братства (ордена) отчасти сохранились и архаичные черты древнеарийского кастового сословия. Почему бы не предположить, что варяги — это трансформированный вариант одной из классических каст кшатриев? Ведь она как раз и объединяла правителей, воинскую аристократию и дружинников! Корни Руси уходят в недосягаемые глубины индоевропейского прошлого. Оно зародилось, пережило расцвет, катастрофические потрясения и упадок на Севере, где климат в те времена был иным, нежели теперь. Постепенно мигрировали на юг из-за неблагоприятных условий жизни многие индоевропейские прапредки современных этносов (индийцев, иранцев, греков, испанцев, итальянцев, армян, осетин и др). Ближе к северным широтам обосновалась часть славян, из которых впоследствии вычленилась и русская нация.

* * *

Разобравшись более или менее с варягами, можно двигаться дальше (точнее — вернуться назад) по следам, оставленным ими в русской истории. Но и тут нас поджидает множество неожиданностей. И главная — текст Нестора о призвании варяжских князей не совпадает в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях. Не менее любопытен данный отрывок и в факсимиле Радзивиловской летописи, где соответствующий 8-й лист (с четырьмя миниатюрами на аверсе и на реверсе) является самым зачитанным — с текстом частично вообще утраченным, оборванным по краям и замусоленным от прикосновений пальцев тех, кто пытался разгадать тайну первой царской династии Рюриковичей. Вот как звучит знаменитый сакраментальный фрагмент в передаче Ипатьевской летописи (точнее — по Ипатьевскому списку «Повести временных лет»):

«В год 6370 (862). И изгнали варягов за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом. И сказали: „Поищем сами себе князя, который бы владел нами и рядил по ряду и по закону“. Пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные — норманны и англы, а еще иные готы — вот так и эти. Сказали руси чудь, славяне, кривичи и весь: „Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами“. И избрались трое братьев со своими родами, и взяли с собой всю русь, и пришли прежде всего к славянам. И подставили город Ладогу. И сел старший, Рюрик, в Ладоге, а другой, Синеус, — на Белом озере, а третий, Трувор, — в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля. Через два года умерли Синеус и брат его Трувор. И принял всю власть один Рюрик, и пришел к Ильменю, и поставил город над Волховом, и назвал его Новгород, и сел тут княжить, и стал раздавать мужам своим волости и города ставить — тому Полоцк, этому Ростов, другому Белоозеро. Варяги в этих городах — находники, а коренные жители в Новгороде — славяне, в Полоцке — кривичи, в Ростове — меря, в Белоозере — весь, в Муроме — мурома, и над теми всеми властвовал Рюрик».

(Перевод здесь и далее, кроме оговоренных случаев, О.В. Творогова)


К сожалению, переводчик слукавил. Он перевел слово «наряд» не в соответствии со смыслом оригинала летописи, а следуя дурной традиции, заложенной еще два века назад норманистами-русофобами, для коих важно было подчеркнуть одно: на Руси «порядка нет» с подразумеванием — «никогда не было и не будет». Дабы убедиться, что перед нами прямая и неуклюжая фальсификация, достаточно заглянуть в 10-й том академического «Словаря русского языка XI–XVII вв.» (М., 1983. С. 227–230). Оказывается, понятие «нарядъ» в древнерусском языке имеет шестнадцать значений: 1. устройство, правопорядок, <…>; 2. руководство, управление, надзор, <…>; 3. оснащение, снаряжение, вооружение, <…>; 4. артиллерия, пушки, <…>; 5. заряд, снаряд <…>; 6. набор вещей, одежды, украшений, <…>; 7. парадная, церемониальная, нарядная одежда, <…>; 8. уборка, украшение (как действие), <…>; 9. убранство, внутренняя отделка, <…>; 10. совокупность вспомогательных деталей для оформления (застежки, пряжки и т. п.), <…>; 11. подкладка (обуви); 12. нашивки и кружево по полам одежды, <…>; 13. приказание о посылке людей на работу, службу и т. п. <…>; 14. комплект некоторых предметов, <…>; 15. состав, смесь; 16. подлог, сфабрикованное дело, <…>.

Однако большинство отечественных историков (не говоря уж об иноземных), клюнувшие на пустой норманистский крючок, могли бы и сообразить, что подлинный смысл Несторовой фразы связан с управлением и организацией. Их-то и не доставало рассорившимся новгородцам, почему они и обратились за помощью к близким по происхождению и языку варягам. Другими словами, требовался распорядитель, начальник, руководитель, управляющий (сегодня бы мы сказали: объявлен конкурс на вакантную должность). Для обозначения данных понятий в древнерусском языке и миропонимании существовало одно-единственное слово — «нарядникъ», образованное от однокоренного «нарядъ». Об этом, собственно, и говорится у Нестора, а вовсе не о каком-то беспорядке-хаосе, извечно присущем безалаберным русским людям.

Что дело обстояло именно так, а не иначе, доказывают и более поздние русские летописи, в которые традиционно, но с некоторыми уточнениями включалась «Повесть временных лет». Так, в Тверской, Львовской, Никифоровской и др. летописях (в точном соответствии с действительным смыслом) вместо слова «наряд» поставлено «нарядник». «Вся земля наша добра есть и велика, изобильна всем, а нарядника в ней несть, поидете к нам княжити и владети нами», — записано, к примеру, в Холмогорской летописи. Еще более удачная формулировка содержится в Густинской летописи, где вместо спорного «наряда» прописана развернутая фраза «…но строения доброго несть в ней».

Конечно, сам Нестор также освещал вопрос о призвании варягов не по документам, а понаслышке — на основе тех устных преданий, которые сложились ко времени начала работы над «Повестью временных лет» в дружинной среде. Историю, связанную с Новгородом (не говоря уж о предыстории), он знал плохо, фрагментарно и в основном в тех аспектах, которые имели непосредственное отношение к киевской великокняжеской династии. Это отмечает и В.Н. Татищев, приступая к изложению начальных страниц русской истории в соответствии с Иоакимовской летописью. Точнее — он присоединяется к мнению тверского монаха Вениамина, сделавшего необходимые выписки из в дальнейшем утраченной Новгородской летописи, составленной епископом новгородским Иоакимом в основном во времена Ярослава Мудрого. «О князех руских старобытных Нестор монах не добре сведом бе, что ся деяло у нас славян во Новеграде…» — таков приговор автору «Повести временных лет» в отношении знания им фактов ранней истории своего Отечества.

Продолжение следует...

Featured Posts from This Journal