?

Log in

No account? Create an account
Русь Великая

lsvsx


Всё совершенно иначе!

Истина где-то посередине. Так давайте подгребать к ней не теряя достоинства.


Previous Entry Share Next Entry
Чаяния Русской земли: у русского князя были реальные шансы сесть на константинопольский трон.
Русь Великая
lsvsx

…А все перед лампадой
Старик сидит да пишет — и дремотой,
Знать, во всю ночь он не смыкал очей.

Александр ПУШКИН

Следует четко различать время жизни и творчества Нестора-летописца и те стародавние времена, которые отстоят от времени создания его бессмертного труда на многие века, а то и тысячелетия (о чем говорилось в предыдущих главах).

Конкретная дата предположительного рождения автора «Повести временных лет» интересна сама по себе: ведь она имеется и в самом Несторовом труде. Правда, на этом месте, как рваная рана, зияет лакуна. Но ведь и она говорит сама за себя: кому-то было очень нужно изъять и уничтожить все, что начертало там перо черноризца. А в том, что под 1056 годом (летом 6564-м) имелась определенная информация, сомневаться особенно не приходится. Просто человеческая природа такова: не мог никак Нестор пропустить год собственного рождения, не вспомнить или не расспросить о событиях, которые совпали с его появлением на свет. Нет, про себя, безусловно, он писать ничего не стал, но и того, что свершилось в тот год, пропустить никак не мог. Поскольку же статья оказалась вычищенной, постольку есть все основания предположить: сделанная запись имела отнюдь не нейтральное содержание.

Зато многие последующие события Нестору довелось увидеть уже собственными глазами, а в некоторых из них, быть может, даже и поучаствовать. Если же и нет, то вокруг имелось великое множество очевидцев. Как бы то ни было, жизнь в «век Нестора» (впрочем, как и в предыдущий и последующий) концентрировалась вокруг Киева. И все три века «мать русских городов» походила на растревоженный улей, а если уж быть совсем точным — на разворошенное осиное гнездо. Князья беспрерывно враждовали между собой и, если представлялась хоть малейшая возможность, любыми способами отправляли друг друга к праотцам; народ, как всегда, страдал, периодически бунтовал и при каждом удобном случае подчистую грабил тех, кого на данный момент считал виновником собственных бед. Закордонный враг тоже не дремал: хотя до татаромонгольского нашествия было еще далеко, на ослабленную внутренними раздорами Русь непрерывными волнами вперемежку с налетами всепожирающей саранчи накатывались не менее ненасытные хазары, печенеги и половцы с юго-востока, а ляхи (поляки) и угры (венгры) с запада. Дряхлеющая Византия тоже не забывала своих православных братьев, посылая в Киев не только священные книги, послов и митрополитов, но и тучу лазутчиков, политических интриганов и профессиональных умельцев по части заказных убийств и отравлений заморскими ядами.

Нестору не исполнилось еще и пяти лет, когда впервые на Русскую землю обрушилась доселе неведомая и невиданная сила — половцы, тюрки-кочевники — по происхождению, языку, степным обычаям, шаманским верованиям и грабительскому менталитету. Более полутора веков им предстоит терзать Русь, пока их самих наголову не разгромит в Диком поле другая, татаромонгольская орда, прежде чем обрушиться потом всей своей мощью на ничего не подозревающие русские княжества (но это случится в 1237 году).

Для Нестора же и его летописных преемников отражение половецких набегов становится отныне одной из важнейших тем, сопряженных с ходом русской истории. Важной, но не главной — ибо в центре внимания летописца-патриота по-прежнему остается судьба Русской земли, неотделимая от процессов мировой истории. По существу, Нестор — не только первый русский историк, но одновременно и первый русский философ, который вписывает события отечественной истории в глобальный исторический процесс в библейском контексте мира и человека.

Но Нестор еще и первый идеолог славянофильства и панславизма, равного которому не было ни до, ни после. Славянская история полна загадок, белых пятен и нерешенных проблем. Письменных источников, касающихся происхождения этой мощной ветви общеиндоевропейского древа, почти не сохранилось, что дало основание крупнейшему чешскому слависту Любору Нидерле (1865–1944) еще сравнительно недавно утверждать:

«История сама по себе безмолвна. Нет ни одного исторического факта, ни одной достоверной традиции, ни даже мифологической генеалогии, которые помогли бы нам ответить на вопрос о происхождении славян. Славяне появляются на исторической арене неожиданно как великий и уже сформировавшийся народ; мы даже не знаем, откуда он пришел и каковы были его отношения с другими народами. Лишь одно свидетельство вносит кажущуюся ясность в интересующий нас вопрос: это известный отрывок из летописи, приписываемой Нестору и сохранившейся до нашего времени в том виде, в котором она была написана в Киеве в XII веке. Этот отрывок можно считать своего рода „свидетельством о рождении“ славян».

Сказанное — вовсе не преувеличение. Действительно, из всех историков прошлого лишь один автор «Повести временных лет» был озабочен судьбой славянства как единого целого. Но такое вселенское видение мировой истории сформировалось не сразу, а после суровой многолетней жизни, проведенной в Киево-Печерском монастыре. Нестор явился туда и был пострижен в иноки 17-летним юношей. Уже не было в живых основателя пещерного монастыря преподобного Антония (рис. 104). Будущего летописца принял его преемник — игумен Стефан, он, видимо, осуществил и постриг, присвоив неофиту монашеское имя (как звали «отца русской истории» в миру, осталось тайной).


В те времена на территории нынешней Киево-Печерской лавры не было еще ни одного строения; первую церковь заложили лишь спустя десять лет после пострижения Нестора. Монахи жили в глубоких ими же самими вырытых пещерах в стороне от городской суеты. Так продолжалось уже более двадцати лет, с того самого 1051 года, когда вернулся с Афона в рваном рубище и с неземным светом в очах преподобный Антоний и принялся обходить окрестные обители со смиренной просьбой о приюте. Но никто не принял его по причине полнейшей бедности и невозможности внести необходимый вклад, полагающийся по монастырскому уставу. И тут Антоний нашел в отдалении от крепостной стены двусаженную пещерку, выкопанную незадолго перед тем Иларионом (рис. 105), и стал в ней жить, «возлюби место се», как выразился впоследствии Нестор, заключив свой рассказ: «Антоний же прославленъ бысть в Русьскей земли».


Вскоре к подвижнику присоединились другие светочи русского православия, среди них — преподобный Феодосий, чьи благочестивая подвижническая жизнь в монастыре и религиозные деяния были изложены впоследствии Нестором в собственноручно написанном им житии русского праведника. Не менее важные подробности содержатся в «Киево-Печерском патерике». Но нас интересует не религиозный, а исторический и политический аспекты. Ибо объективно, то есть независимо от воли и желания отдельных личностей, Антониевы пещеры сделались местом концентрации русской оппозиции. Оппозиции в отношении кого? О, это отдельная и непростая история…

Появление Антония на берегах Днепра совпало с наивысшей точкой расцвета Киевской Руси в правление Ярослава Мудрого, достигшего к тому времени 80-летнего возраста. Одним из важнейших шагов киевского властителя, подтверждавших твердость и независимость его политики, стало утверждение на посту церковного главы не грека, присланного из Византии (как было до сих пор), а русского человека. Как уже говорилось, им стал ближайший сподвижник князя, пресвитер его домашней церкви в Берестове и, несомненно, семейный духовник Иларион. Все в том же 1051 году (когда Антоний возвратился с Афона домой) Иларион был поставлен собором епископов и без разрешения Константинопольского патриарха главой Русской православной церкви.

Событие из ряда вон выходящее! Думается, в Царьграде оно произвело эффект разорвавшейся бомбы. Но не надо было забывать, с кем имеешь дело: Византия — не Тмутараканское княжество, с которым можно было поступать сегодня так, а завтра этак. Способов справиться с непокорными, а если надо, то и избавиться от таковых, там всегда было с избытком. Церковная иерархия — вещь вообще нешуточная. Потому-то со смертью Ярослава Мудрого в Константинополе быстро решили судьбу русского митрополита: Иларион был отстранен от власти. А в Киево-Печерском монастыре, представлявшем тогда всего лишь одну пещеру с единственным насельником Антонием, появляется его первый сподвижник — чернец Никон (прозванный впоследствии Великим). Это и был опальный митрополит Иларион.

Так сложилась русская оппозиция — под самым боком у великого князя, его дворца и резиденции Киевского митрополита. Вакансия последнего была немедленно заполнена очередным греком по имени Ефрем, присланным из Византии. Но если бы дело ограничивалось только им одним. Вокруг византийского эмиссара неизбежно концентрировалась византийская партия. Ее интересы выходили за рамки церковных дел. В пользу заморской империи постоянно лоббировалось решение политических, стратегических, дипломатических, военных, экономических, финансовых, торговых, хозяйственных и просто житейско-бытовых вопросов. На это никогда не жалели золота и, если требовалось, пускали в ход яд и кинжал. Но, как известно, самое надежное и проверенное оружие в подобных делах — ложь, клевета и интриги. Здесь уж греки не знали равных.

Каналов влияния на князей и бояр имелось всегда превеликое множество. Один из них — чисто семейный. В 1052 году сын Ярослава Мудрого Всеволод женился на греческой царевне — дочери византийского императора Константина Мономаха (как ни странно, ни русские, ни греческие источники имени прекрасной избранницы не сохранили). Через год у молодой четы родился первенец, нареченный Владимиром. Лишь спустя 60 лет довелось ему взойти на киевский престол, но зато и стал он одним из выдающихся лиц русской истории, получив к тому же от своего венценосного деда еще и звучное прозвище — Владимир Мономах (1053–1125) (рис. 106).


Его фигура на фоне сотен и тысяч безликих князей, промелькнувших на горизонте русской истории, представляется, безусловно, почти Монбланом. Консолидирующая роль князя в отражении половецкой агрессии сомнению не подлежит. Однако его деяния, да и саму личность, вопреки стараниям летописцев и последующих историков, однозначно оценить невозможно. Ибо он и есть тот конкретный заказчик, который, взойдя на киевский трон, немедленно приказал переписать Несторову «Повесть временных лет», изъяв из нее неприемлемые, с его великокняжеской точки зрения, неприглядные факты и их оценки.

Но все это будет потом, когда тело преподобного Нестора будет уже покоиться в одной из пещерных могил Киево-Печерского монастыря. Причины же следует искать в самом начале 50-х годов XI столетия, когда в Киеве произошло несколько не связанных между собой, событий: появился Антоний и дал мощный импульс для развития пещерного монастыря, епископский собор избрал первого русского митрополита Илариона, а в далеком Царьграде благополучно завершились переговоры о династическом браке между древним константинопольским и молодым киевским дворами. С приездом греческой царевны в Киев незамедлительно усилилась и активизировалась византийская партия. Ее целью, как и во все времена у тех кто оказался у власти, было как можно больше и скорее прибрать эту власть к рукам.

Русские сопротивлялись как могли, но силы были неравные. Византийцы получили прямые рычаги воздействия на князя, его ближайшее окружение, на церковь, а через нее — и на неустойчивую паству. Князь Владимир Мономах появился на свет в разгар византийских козней и смуты. Его мать-гречанка русским языком не владела. Зато отец говорил на пяти языках: надо полагать, и с супругой своей объяснялся по-гречески. Варварская, холодная Россия, страна необузданных и непредсказуемых страстей, представлялась горделивой дочери византийского императора, скорее, местом вынужденной ссылки, чем вторым отечеством. Чем же еще заняться, как не окунуться с головой в дворцовые интриги?

Кто же в таком случае вдохнул в сердце киевского наследника Мономахов русский дух? И был ли этот дух до конца русским? Не свила ли в его груди с самого рождения гнездо коварная византийская змея? Во всяком случае любовь к иноземщине прослеживается в судьбе князя на протяжении всей жизни, что бы он потом ни говорил в своем «Поучении». Сам Владимир Мономах женился на Гите — дочери англосаксонского короля Гаральда и имел от нее восемь детей. Надо полагать, у всех этих Мономаховичей — на половину англосаксов, на четверть византийских греков — кровная привязанность к Русской земле и к русской культуре была относительной и имела преимущественно территориальный характер. Кроме того, одна из сестер родоначальника русского Мономахова гнезда была замужем за германским королем, другая — за венгерским; связи с венгерской династией были в дальнейшем закреплены и с помощью собственной дочери.

Без знания этих генеалогических деталей трудно понять феномен Владимира Мономаха, направленность его внешней и внутренней политики, а также мотивы противоречивой деятельности. Если называть вещи своими именами, то чаяния Русской земли были весьма далеки от личных амбиций наследника угасающей ветви византийских императоров. Ведь у русского князя были достаточно реальные шансы сесть на константинопольский трон. Потому-то мысленный взор его был постоянно устремлен к Византии. Стать императором? Но ведь это было возможно только за счет интересов Русской державы. Разве Византия присоединилась бы к Киевской Руси, стань наследник Мономахов легитимным правителем новой империи? Смешно даже подумать! Конечно же, великий князь сделал бы все от него зависящее, чтобы русские земли превратились в третьестепенные провинции Византии. Именно это прекрасно осознавали печерские патриоты, на себе испытавшие жестокий деспотизм церковных греческих иерархов. Не надо было иметь семь пядей во лбу, дабы понять, что ожидало бы русский народ и русскую государственность в политическом и экономическом плане — татаромонгольское иго с византийским лицом.

Однако обстановка на самой Руси и вокруг нее мало благоприятствовала Владимиру Мономаху. Страна, как в топком болоте, погрязла в непрерывных междоусобицах. Потомки крестителя Руси Владимира Святого и наследники Ярослава Мудрого пребывали в состоянии «войны всех против всех». Брат поднимал меч на брата, сын не доверял отцу, а отец сыну. Жизнь людей — от князя до смерда — не стоила ничего, данное слово или достигнутый договор — тем более. Владимир Мономах был плоть от плоти своего времени. Несколько десятилетий подряд он находился в самом эпицентре междоусобной борьбы: плел интриги, затевал коалиции против одних, заговоры — против других, физическое устранение — в отношении третьих. Цель одна — великокняжеский трон. Но до него было, ой, как далеко и добраться, ох, как не просто. После смерти отца — великого князя Всеволода, сына Ярослава Мудрого — престол достался двоюродному брату Святополку, тот сумел удержаться у власти целых двадцать лет. Желающих любыми путями сократить княжение Святополка до минимума и занять освободившееся место было хоть пруд пруди, но смерти не потребовались помощники — она пришла, когда пробил урочный час.

Все это происходило на глазах черноризца Нестора, бывшего всего на три года младше русского Мономаха. В каком возрасте они соприкоснулись впервые, как это случилось и где — теперь вряд ли когда-нибудь станет известно. Да и так ли сие важно? Ясно одно: Нестор прекрасно знал не только внешнюю канву событий, но ее подноготную, легко ориентировался в расстановке сил и интересах различных группировок. Ибо монах, как и вся киево-печерская братия, не являлся сторонним и тем более безучастным наблюдателем, ему было совсем не безразлично, куда заведет Русь безответственная политика князей и их беспрестанные междоусобицы. Как духовно-идеологический центр Древней Руси Киево-Печерский монастырь занимал совершенно четкую государственническую позицию по всем вопросам внешней и внутренней жизни, и именно данная позиция с самого начала оказалась противоречащей по многим пунктам точке зрения Владимира Мономаха.

Подвижники отстаивали свою правоту пером и словом, князь — мечом и кознями. Лет сорок шла позиционная борьба — почти на равных и с переменным успехом. Но придет время, 60-летний Мономах дождется вожделенного часа, займет киевский престол (рис. 107) и отомстит несгибаемой братии. Что там люди: одним десятком казненных, утопленных, задушенных больше или меньше — разве в этом дело? Главное — манускрипты, пергаментные свидетели его неблаговидных дел и предательств, бесстрастные обвинители нескончаемой череды преступлений против братьев, семьи и народа. И Владимир Мономах приказывает печерским монахам выдать ему летописные хартии, засаживает за них доверенное лицо — выдубицкого игумена Сильвестра, и тот под личным контролем князя осуществляет безжалостную обработку Начальной русской летописи. Наиболее крамольные части ее были переделаны до неузнаваемости, выскоблены разоблачительные факты, вырезаны целые главы, концовка, посвященная трем годам перед воцарением Владимира Мономаха, выброшена совсем, на ее месте появилась приписка, сделанная рукой Сильвестра:

«Игумен Силивестр святаго Михаила написах книгы си Летописець, надеяся на Бога милости прияти, при князи Володимире, княжащу ему Кыеве, а мне в то время игуменящю у святаго Михаила в 6624, индикта 9 лета; а иже чтеть книгы сия, то буди ми въ молитвах».


Далее первоначальный (и изуродованный) текст Несторова труда обрывался вообще и начинался другой, подобострастно восхваляющий нового киевского князя. Сюда же чисто механически (без органической увязки с летописным контекстом) вставлены собственноручно написанные великокняжеские «Поучения», что как раз и доказывает: Владимир Мономах лично участвовал в «редакторской работе» Сильвестра и указывал, что надо убрать, а что добавить. Нечто подобное происходило совсем недавно, на глазах, так сказать, некоторых еще живых людей, когда всего через двадцать лет после Октябрьской революции И.В. Сталин задумал переписать историю партии. В результате очень быстро и при непосредственном участии инициатора появился печально знаменитый труд под названием «Краткий курс ВКП(б)», где все было поставлено с ног на голову: переиначены до неузнаваемости основные события и факты, объявлены преступниками и «врагами народа» главные участники революции и вожди партии, воздвигнута целая система псевдооправданий и т. п. Примерно такой же «краткий курс» (только уже — всей русской истории) и вышел из-под пера выдубицкого игумена Сильвестра (кстати, за свое рвение и усердие тот вскоре получил хлебную должность епископа в Переяславле Южном) под неусыпным оком самого заказчика — Владимира Мономаха.

* * *
Теперь, разобравшись «кто есть кто», вновь вернемся к самому началу событий, в стольнокиевский княжеский дворец, где провизантийская партия продолжает плести интриги против печерских монахов-подвижников. Более всего коварных греков беспокоил бывший русский митрополит Никон-Иларион: знал все тайные пружины власти и за себя умел постоять. Решено было действовать без излишнего шума, но наверняка. Особенно хорошо срабатывают и изматывают противников в подобных случаях бюрократические придирки — разумеется, если таковые имеются. В истории же Киево-Печерского монастыря их было хоть отбавляй. Прежде всего, выражаясь современным юридическим языком, святое прибежище Антония, Никона-Илариона и Феодосия не было зарегистрировано. Не имея официального решения и разрешения епархиальных греческих властей, пещерный монастырь официально как бы вовсе и не существовал — со всеми вытекающими бюрократическими последствиями.

Взамен на благоприятное решение вопроса клерикальные бюрократы потребовали голову Никона — для начала только удаления его из пещер и вообще из Киева. Скрепя сердце монастырская братия вынуждена была согласиться. Никон бежал аж в Тмутаракань (дальше в те времена ехать было некуда). Но противоречия между русской и провизантийской партиями с сим не исчезли, а лишь изменили форму. Как всегда, сложная политическая ситуация в стране открывала для этого неограниченные возможности. В 1068 году Никон вернулся в Киев, когда над пещерами уже воздвигли первый храмовый комплекс. Но вернулся не по доброй воле князя (и тем более церковных иерархов) — в столице Древней Руси вспыхнуло народное восстание! Конечно, проще всего свалить все на анархическую стихию масс (рис. 108). Но в данном конкретном случае такое стереотипное объяснение вряд ли подходит.


В «Повести временных лет» все зафиксировано с протокольной точностью:

«В год 6576 (1068). Пришли иноплеменники на Русскую землю, половцев множество. Изяслав же, и Святослав, и Всеволод вышли против них на Альту. И ночью пошли друг на друга. Навел на нас Бог поганых за грехи наши, и побежали русские князья, и победили половцы. <…> Когда Изяслав со Всеволодом пришли в Киев, а Святослав — в Чернигов, то киевляне прибежали в Киев, и собрали вече на торгу, и послали к князю сказать: „Вот, половцы рассеялись по всей земле, дай, княже, оружие и коней, и мы еще сразимся с ними“. Изяслав же того не послушал. И стали люди роптать на воеводу Коснячка, пошли с веча на гору и пришли на двор Коснячков и, не найдя его, стали у двора Брячиславова и сказали: „Пойдем освободим дружину свою из темницы“. И разделились надвое: половина их пошла к темнице, а половина их пошла по мосту, эти и пришли на княжеский двор. Изяслав в это время на сенях совет держал с дружиной своей, и заспорили с князем те, кто стоял внизу. Когда же князь смотрел из оконца, а дружина стояла возле него, сказал Тукы, брат Чудина, Изяславу: „Видишь, князь, люди расшумелись, пошли, пусть постерегут Всеслава“. И пока он это говорил, другая половина людей пришла от темницы, отворив ее. И сказала дружина князю: „Не к добру это: пошли ко Всеславу, пусть, подозвав его к оконцу, пронзят мечом“. И не послушал того князь. Люди же закричали и пошли к темнице Всеслава. Изяслав же, видя это, побежал со Всеволодом со двора, люди же освободили Всеслава из поруба — в 15-й день сентября — и поставили его среди княжеского двора. Двор же княжий разграбили — бесчисленное множество золота и серебра, и монеты, и меха. Изяслав же бежал в Польшу.

Продолжали половцы разорять землю Русскую, а Святослав был в Чернигове, и стали они воевать около Чернигова. Святослав же, собрав небольшую дружину, вышел против них к Сновску. И увидели половцы идущих воинов, и изготовились к бою. И Святослав, увидев, что их множество, сказал дружине своей: „Сразимся, некуда уже нам деться“. И припустили коней, и одолел Святослав с тремя тысячами, а половцев было двенадцать тысяч: и так их перебили, а другие утонули в Снови, а князя их взяли в первый день ноября. И возвратился с победой в город свой Чернигов Святослав.

Всеслав же сел в Киеве. Этим Бог явил силу креста, потому что Изяслав целовал крест Всеславу, а потом схватил его: из-за того и навел Бог поганых. Всеслава же явно избавил крест честной! Ибо в день Воздвижения Всеслав, вздохнув, сказал: „О крест честной! Так как верил я в тебя, ты и избавил меня от рва этого“. Бог же явил силу креста в назидание земле Русской, чтобы не преступали честного креста, целовав его: если же преступит кто, то и здесь, на земле, примет казнь, и в будущем веке казнь вечную. Ибо велика сила крестная: крестом бывают побеждаемы силы бесовские, крестом Господь князьям в сражениях помогает, крестом ограждаемы, верующие люди побеждают супостатов, крест же быстро избавляет от напастей призывающих его с верою. Ничего не боятся бесы, только креста. Если бывают от бесов наваждения, то, осенив лицо крестом, их отгоняют. Всеслав же сидел в Киеве семь месяцев.

В год 6577 (1069). Пошел Изяслав с Болеславом на Всеслава, Всеслав же выступил навстречу. И пришел к Белгороду Всеслав и с наступлением ночи тайно от киевлян бежал из Белгорода в Полоцк. Наутро же люди, увидев, что князь бежал, возвратились в Киев, и устроили вече, и обратились к Святославу и Всеволоду, говоря: „Мы уже дурное сделали, князя своего прогнав, а он ведет на нас Польскую землю, идите же в город отца своего; если же не хотите, то поневоле придется нам поджечь город свой и уйти в Греческую землю“. И сказал им Святослав: „Мы пошлем к брату своему: если пойдет с поляками губить вас, то мы пойдем на него войною, ибо не дадим погубить город отца своего; если же хочет идти с миром, то пусть придет с небольшой дружиной“. И утешили киевлян. Святослав же и Всеволод послали к Изяславу, говоря: „Всеслав бежал, не веди поляков на Киев. Здесь ведь врагов у тебя нет: если же хочешь дать волю гневу и погубить город, то знай, что нам жаль отцовского стола“. Слышав то, Изяслав оставил поляков и пошел с Болеславом, взяв немного поляков, а вперед себя послал к Киеву сына своего Мстислава. И, придя в Киев, Мстислав перебил киевлян, освободивших Всеслава, числом семьдесят человек, а других ослепил, а иных без вины умертвил, без следствия (рис. 109). Когда же Изяслав подошел к городу, вышли к нему люди с поклоном, и приняли князя своего киевляне; и сел Изяслав на столе своем, месяца мая во второй день. И распустил поляков на покорм, и избивали их тайно. И возвратился Болеслав в землю свою. Изяслав же перевел торг на гору и, выгнав Всеслава из Полоцка, посадил сына своего Мстислава в Полоцке; он же вскоре умер там. И посадил на место его брата Святополка, Всеслав же бежал».



Конечно, кто не знает расстановку сил в Киевской Руси после смерти Ярослава Мудрого, может ничего не понять из краткого, но информационно насыщенного летописного текста. Умирая, строитель Русской державы оставил завещание своим сыновьям, в котором повелевал пуще зеницы ока хранить мир и согласие между собой, не допускать междоусобий и распрей между кровными родственниками.

«В лето 6562 (1054). Преставился великий князь русский Ярослав. Еще при жизни дал он наставление сыновьям своим, сказав им: „Вот я покидаю мир этот, а вы, сыновья мои, имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет с вами и покорит вам врагов. И будете жить в мире. Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов, которые добыли ее трудом своим великим; но слушайтесь брат брата, живите мирно. Вот я поручаю престол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Вячеславу Смоленск“. И так разделил между ними города, завещав им не переступать границы уделов других братьев и не изгонять их, и сказал Изяславу: „Если кто захочет обидеть своего брата, ты помогай тому, кого обижают“. И так наставил сыновей своих жить в любви. Сам уже он был болен тогда и, приехав в Вышгород, сильно расхворался. Изяслав тогда княжил в Турове, а Святослав во Владимире, а Всеволод же был тогда при отце, ибо любил его отец больше всех братьев и держал его при себе».

Окончание следует...

Featured Posts from This Journal