?

Log in

No account? Create an account
Русь Великая

lsvsx


Всё совершенно иначе!

Истина где-то посередине. Так давайте подгребать к ней не теряя достоинства.


Previous Entry Share Next Entry
Смерть царевича и кровь золотоордынского мурзы Чета — Бориса
Русь Великая
lsvsx

…И племена сразились,
Русь обняла кичливого врага.

Александр ПУШКИН

Но чу! Там пушка грянула,
Во тьме огонь блеснул,
Рать вражая воспрянула,
Раздался трубный гул!..

Молитесь Богу, братия!
Начнется скоро бой!
Я слышу их проклятия,
И гиканье, и вой;

Несчетными станицами
Идут они вдали,
Приляжем за бойницами,
Раздуем фитили!..

Алексей К. ТОЛСТОЙ

Развитие отечественной истории пошло не по Сталину. Иван Грозный не сумел перерезать всех бояр, распустил опричнину, умер, не доведя до конца многие из начатых дел и оставив государство без достойного наследника. Впереди страну ждали еще более тяжелые испытания, в сравнении с которыми предшествовавшие годы могли показаться раем земным. Приближалось Смутное время. Принеся стране неисчислимые беды, оно в конце концов подтвердило простую истину, хорошо известную уже двум Иванам: Россия не может существовать в форме безразмерного народного вече, а должна иметь твердый и несгибаемый стержень централизованной власти.

В погожий майский день 1591 года на зеленой солнечной лужайке случилось одно из самых трагических событий русской истории, повлекших за собой нескончаемую череду бед и несчастий, — в Угличе безвинно погиб последний сын царя Ивана Грозного — восьмилетний царевич Дмитрий, считавшийся из-за бездетности правящего царя Федора Иоанновича наследником престола. Вот как сие событие освещено в русской летописи, именуемой Новый летописец:

«Об убиении царевича Дмитрия Ивановича и запустении града Углича. По преставлении царя Ивана Васильевича на восьмой год, Бог попустил ради грехов наших во многих знатнейших [людях] сугубую зависть, и гордость, и неправду, не только друг к другу, и ненавидели одни других, но и на самого государя помышляли смертным убийством и неправду творили. С ними же дьявол, искони ненавидящий род человеческий, видя братьев Федора и царевича Дмитрия, ни о чем же земном не радеющих, ни славы мира сего, ни богатства не желающих, и не мог ни в чем их упрекнуть, никому же зла [они] не желали. Вложил же дьявол в знатнейших не желание чести друг перед другом, не желание отеческого достояния чужого, но один из них мыслью тщился самодержавство восхитить и старейшиной хотел быть в Русском царстве. Из них же, знатнейших, был боярин Борис, называемый Федоровичем, Годунов, ненавидел братию свою бояр, и бояре его не любили, потому что многих людей [он] погубил напрасно. И вложил дьявол ему в мысль извести праведного своего государя царевича Дмитрия; и помышлял себе: „Если изведу царский корень, то буду сам властелин в Руси“, — как окаянный Святополк умышлял на братьев своих Бориса и Глеба: „Если перебью братьев своих, то буду один властелин в Руси“, — а не ведал того, что Бог власть кому хочет, тому дает. Сей же окаянный Святополк послал братьев своих убить, так же и Борис послал в Углич, чтобы сего праведного [царевича] отравить зельем. Ему же, праведному царевичу Дмитрию, давали смертоносное зелье, когда в еде, когда в питье, но Бог хранил праведника, не хотя втайне его праведную душу принять, а хотя его праведную душу и неповинную кровь объявить всему миру. Борис же, про то услышав, что ему [царевичу] ничего не вредит, и огорчившись тем, призвал братьев своих Годуновых и советников своих Андрея Клешнина с товарищами и поведал им, что [царевичу] ничего не вредит. <…> И вошел дьявол в одного из них, Михаила Битяговского. И как вошел сатана в Иуду Искариотского, и тот пошел к иудеям, говоря: „Что мне дадите, чтобы я вам предал Иисуса?“; они же поставили ему тридцать сребреников, и он начал выжидать, чтобы предать Иисуса, — так и сей окаянный Михаил, замыслив на своего государя, на такого чистого агнца, пошел к Андрею Клешнину и возвестил ему: „Я хочу волю вашу сотворить“. Андрей же обрадовался, и пошел к Борису, и возвестил ему все. Борис же того Михаила повелел привести с великой радостью, и обещал воздать ему большую честь, и, одарив его, отпустил в Углич, да с ним же отпустил сына его Данилку да Никитку Качалова, и велел им ведать в Угличе все. Они же пошли в Углич, как волки рыкающе на праведного, и пришли в Углич вскоре, и начали всем владеть. Царица же Марья Федоровна, видя их злокозненное умышление, начала его [царевича] беречь и никуда от себя из хором не выпускала. Они же, окаянные, посоветовавшись с мамкой его с Марией Волоховой да с сыном ее Данилкой, и решили они его, праведного, убить в лето 7099 (1591), месяца мая в 15-й день. Мать же его, благоверная царица Марья, была у себя в хоромах; сия же окаянная мамка Волохова обратилась к праведному с лживой речью; как змия, прельстившая Еву, так же и сия окаянная обольстила мать его, и взяла его и повела на двор. Кормилица же его, воспитавшая его грудью своей, не хотела пустить его, но она, [Волохова] окаянная, едва ли не силою повела его на заклание; сия же кормилица его пошла с ним на нижнее крыльцо. Сии же окаянные [убийцы], как звери ярости исполненные, подошли к крыльцу. Тот же злодей Данилка Волохов, взяв праведного за руку, сказал ему: „Сие у тебя, государь, новое ожерельице?“ Он же ему отвечал тихим голосом, подняв шею и кольнул ножом праведного по шее и не достал ему до гортани. Сия же кормилица, видя погибель государя своего, упала над ним и начала кричать. Тот же окаянный Данилко бросил нож и побежал; союзники же его Данилко Битяговский да Никитка Качалов начали ее бить и едва живую оставили, праведного же у нее отняли и заклали, как чистого агнца, юнца восьмилетнего. <…> …Один соборный пономарь, видя такую погибель, заперся на колокольне и начал бить в колокол; окаянные же к нему приступали, хотели его убить, и не смогли. Люди же его [царевича], и братия, и дядья, и все люди града Углича сбежались на его государев двор и увидели себе погибель: государя своего лежащего мертвого, мать его и кормилица тут же у тела лежали, как мертвые; они же над телом его вопили и сих убийц, Михаила Битяговского с женой и с их советниками, побили камнями. Те же окаянные Никитка и Данилко побежали, и пробежали двенадцать верст; кровь же праведного вопияла к Богу и не пустила их; они же, окаянные, возвратились назад. Горожане же и их побили камнями, и всех их, окаянных, побили двенадцать человек и бросили в яму псам на съедение. Тело же его [царевича] праведное положили во гроб и понесли в соборную церковь Преображения Спасова. К царю же Федору послали гонца возвестить, что убиен был брат его от рабов; гонца же привели в Москве к Борису, Борис же велел грамоты переписать, а писать повелел, что [царевич] одержим был недугом и сам себя зарезал небрежением Нагих, и [велел] донести грамоты до царя Федора. Царь же, слыша об убиении брата своего, долго плакал и не мог ничего сказать. <…> Борис же с боярами пошел к пытке и Михаила Нагого и Андрея и других Нагих пытал крепко, чтобы они сказали, что [царевич] сам себя заклал. Они же никак того не говорили: то и говорили, что от рабов убиен был. Борис же разъярился, хотел и остальных погубить; царицу Марью повелел постричь и сослать в пустынное место за Белоозеро, а Нагих всех разослал по городам по темницам; город же Углич повелел разорить, за то, что убили тех окаянных и на него [как на убийцу] говорили. И иных казнили, иным языки вырезали, иных по темницам разослали; множество же людей отвели в Сибирь, и поставили град Пелым, и ими населили, и от того Углич запустел…».

(Перевод С.Ю. Шокарева)


Итак, убийство или несчастный случай (рис. 139)? Как видим, летописец совершенно однозначно отвечает на этот сакраментальный вопрос, вот уже более четырехсот лет волнующий общественное мнение. Уж больно выгодна была смерть юного царевича фактическому правителю России — Борису Годунову. Да разве ему одному? Будущий царь-временщик сам под Богом ходил. У него было множество смертельных врагов из числа родовитых бояр, в чьих жилах текла кровь Рюриковичей, а не золотоордынского мурзы Чета — основоположника рода Годуновых. Несомненно, более законные претенденты на царский престол неоднократно предпринимали попытки устранить удачливого конкурента с помощью яда или кинжала (о чем доподлинно свидетельствуют современники — летописцы и иностранные хронографисты).


Следственная комиссия во главе с лукавым царедворцем Василием Шуйским, отправленная в Углич для проведения дознания, подготовила вывод, выгодный Годунову: царевич Дмитрий погиб случайно. Но разве верил кто-нибудь на Руси хоть когда официальным точкам зрения! Во все времена народ дурили с одинаковым упорством и переменным успехом. А потому он предпочитал с простецким сомнением относиться к тому, в чем его пытались настойчиво убедить. Иначе разве могла бы возникнуть в России столь благодатная питательная среда для появления одного за другим нескольких самозванцев, выдававших себя за чудом спасшегося царевича Дмитрия?

В преднамеренном убийстве несчастного царевича мало кто сомневался с самого начала. Вездесущий и всезнающий Джером Горсей в день убийства, как бы сие неправдоподобно прозвучало, находился совсем близко от места события — в Ярославле. Ночью к нему из Углича даже прискакали гонцы — за лекарством для впавшей в глубокий обморок вдовствующей царицы. Они-то и посвятили англичанина во все подробности: царевича зарезал убийца, подосланный Борисом Годуновым. Хотя Горсей еще со времен царя Ивана считал себя другом Бориса, а после восшествия того на престол был к нему еще более приближен, в своих «Записках» он нигде не оспаривает версию преднамеренного убийства. В народе тоже особых заблуждений на сей счет не испытывали. Выше уже приводились слова двух песен об Иване IV, в которых народ выражал свое мнение о грозном царе. А теперь поглядим (жаль, послушать нельзя!), что пел народ примерно в те же времена о Борисе Годунове:

…Как преставился-то наш православный царь

Федор Иванович,

Так досталась-то Россеюшка злодейским рукам,

Злодейским рукам, боярам-господам.

Появилась-то из бояр одна буйна голова,

Одна буйна голова, Борис Годунов сын;

Уж как этот Годун всех бояр-народ надул.

Уж и вздумал полоумный Россеюшкой управлять,

Завладел всею Русью, стал царствовать в Москве.

Уж достал он и царство смертию царя,

Смертию царя славного, святого

Дмитрия-царевича…

* * *
После смерти Ивана IV бояре полностью обнажили свою антипатриотическую сущность. Укротить их сепаратизм и местничество оказались не в состоянии ни мягкотелый Федор Иванович (1557–1598) — последний царь из династии Рюриковичей, ни новоизбранный Борис Годунов (ок. 1552–1605) (рис. 140). Даже ему — твердому, как кремень, потомку татарского мурзы — не хватило силы и организаторских способностей, чтобы обуздать боярское своеволие. Сразу же после смерти царя-временщика на Руси образовался вакуум власти, и наступило Смутное время. Время-то оно конечно смутное, но голова при всем при том у очень многих оставалась удивительно ясной. Особенно у летописцев! Уж они-то (не чета современным историкам!) совершенно четко представляли, откуда Руси грозит главная опасность. В Новом летописце даже отдельная статья на сей счет имеется и называется безо всяких там недомолвок — «О розни и недружбе боярской». В них-то корень всех бед. Самобытный историк Иван Егорович Забелин (1820–1908) правильно заметил, что Смута на Руси родилась задолго до эпохи самозванчества, и зародилась она не где-нибудь, а в царском дворце да боярских теремах. Самозванцы же — дело вторичное. Сначала благоприятная почва создается, поле вспахивается и тщательно удобряется, а потом уж самозванцы появляются и раскидывают повсюду семена чертополоха. В подобных случаях можно еще сказать: если бы самозванца не было, его следовало бы выдумать.


Но выдумывать не пришлось. Первый самозваный могильщик России был выпестован в самом ее сердце — Московском Кремле. Здесь, в расположенном на его территории Чудовом монастыре, никому не известный доселе чернец Григорий из рода Отрепьевых (рис. 141) замыслил черное дело — объявить себя чудом спасшимся царевичем Дмитрием. И ведь не просто так замыслил, не с кондачка — знал ведь ловкий авантюрист, собственными глазами видел, что бояре в лютой ненависти друг к другу, как черви яблоко, выели все нутро несчастной державы, что готовы продать они ослабленное ими же Отечество кому угодно ни за понюшку табаку. Все просчитал Гришка Отрепьев.[27] И к кому обращаться следует — точно прикинул: знал ведь, что поляки, подобно стервятникам, бросятся на ослабевшее и истерзанное тело России. Так оно и случилось. Дальнейший ход событий, который привел к затяжной и кровопролитной гражданской войне, прекрасно известен из школьных учебников, хрестоматийной трагедии Александра Пушкина «Борис Годунов», ее экранизации Сергеем Бондарчуком, одноименной оперы Модеста Мусоргского и т. д.


История быстро во всем разобралась. Прекрасно видели сущность самозванщины и летописцы. О Григории Отрепьеве, захватившем царский трон под именем Дмитрия, в подготовительных материалах к летописной «Степенной книге» можно прочесть следующее:

«Явился предтеча богоборного антихриста, сын тьмы, родич погибели, из чина иноческого и дьяконского и вначале светлый ангельский чин отринул и отторгнул себя от участи христианской, как Иуда из пречистого сонма апостольского. И бежал в Польшу и там скрижали сердца своего бесчисленными богомерзкими ересями наполнил и, тьмообразную свою душу еще больше предавая в руки сатаны, вместо святой христианской веры греческого закона лютеранскую треокаянную веру возлюбил. И бесстыдно назвал себя царем Димитрием, вечнопамятного царя Ивана сыном, утверждая, что избежал рук убийц. И попросил помощи у литовского короля, чтобы идти с воинством на великую Россию…».

(Перевод С.К. Россовецкого)


Летописцу вторит популярная народная песня о Гришке-расстриге:

На нас, братцы, Господь разгневался,

На славное царство Российское,

На Российское царство, на Московское:

Дал Господь царя несчастливого,

Называется, собака, прямым царем,

Прямым царем, царем Дмитрием,

Дмитрием, царевичем Московским…

Первый самозванец так и остался в народной памяти Гришкой-расстригой, собакой-царем (второй, как известно, получил прозвание Тушинского вора). Недолгое (по счастью!) царствование Лжедмитрия I ознаменовалось безудержным разграблением без того давно уже опустошенной России и поразительным личным распутством царя-самозванца. Хорошо известен его первый «подвиг» на данном поприще — надругательство над дочерью Бориса Годунова Ксенией, сделанной наложницей и через месяц отправленной в монастырь.[28] Менее известны последующие похождения бывшего чернеца Чудова монастыря. О них поведал очевидец событий — голландский купец Исаак Масса, оказавшийся по торговым делам в России и оставивший правдивые записки о Лжедмитрии I:

«…В Москве его самыми близкими и надежными друзьями были: Петр Басманов, которого он поставил главным воеводою и всегда оказывал ему помощь и содействие, но это был большой плут и льстец, не боявшийся ни Бога, ни людей; эти трое сообща творили бесчестные дела и распутничали, ибо Молчанов был сводником и повсюду с помощью своих слуг выискивал красивых и пригожих девиц, добывал их деньгами или силою и тайно приводил через потаенные ходы в баню к царю; и после того как царь вдосталь натешится с ними, они еще оказывались довольно хороши для Басманова и Молчанова. Также, когда царь замечал красивую монахиню, коих в Москве много, то она уже не могла миновать его рук, так что после его смерти открыли, по крайней мере, тридцать брюхатых».

Московский обыватель, как это было во все времена — вплоть до сего дня, оставался самим собой. Когда в столицу въезжала жена Лжедмитрия I, «гордая полячка» Марина Мнишек — дочь сандомирского воеводы и магната, — москвичи высыпали на улицы от мала до велика. Однако им не пришлись по нраву ни сама царица, ни громадный отряд до зубов вооруженных польских витязей, которых на Руси по привычке именовали литовцами или еще короче — литвой. Поляки сразу же почувствовали себя хозяевами положения, повели себя нагло и высокомерно — да так, что уже через девять дней против заносчивых иноземцев в Москве вспыхнуло всенародное восстание. Его поспешил оседлать и использовать в личных интересах опытный боярский интриган Василий Шуйский. Заговорщики ворвались в Кремль и расправились с Лжедмитрием. Летописец описывает произошедшее во всех подробностях:

«Об убиении Расстриги. Люди же Московского государства, видя такой гнев Божий на себя, единодушно все замыслили, как бы против него, окаянного, сотворить [заговор], чтобы православная вера до конца разорена не была. Против него же, Расстриги, больше всех выступал тот же князь Василий Шуйский с братьями; собравшись, пришли на него того же месяца мая в 14-й день. За него [Расстригу] стояли советники его, Петр Басманов с немцами и с стрельцами московскими. Они же [Шуйские с товарищами], призвав Бога в помощь, пошли на врага. Он же [Расстрига], видя то, выбросился из палаты в окно, стрельцы же его подхватили и привели опять в палату, и бились за него. Начали же стрельцы боярам говорить: „Идем к царице, допросим ее, и если будет, [что он] истинный сын ее, мы все помрем за него, а если скажет, что не истинный, то в нем Бог волен“. И пришли к царице, и вопросили ее. Она же со слезами возопила: „Ныне знаю его, окаянного: называла его сыном своим ради страха смертного“. Пришли [от] нее и его, Расстригу, убили, и угодника его Петра Басманова убили с ним же: и вывезли на Пожар, и лежал [труп Расстриги] три дня на Пожаре, всему народу на обозрение, и Петр Басманов с ним же. Через три дня повезли его в Котлы и сожгли, а Петра Басманова схоронили у [церкви] Николы Мокрого. <…> После убиения Расстриги, в тот же день, поднялся весь мир и пошел по дворам [на литовских людей] приступом. Они же, литовские люди, оборонялись и многих людей побивали. И многие дворы взяли приступом, и побили множество литовских людей, а некоторые отсиделись, и по дворам имущество их разграбили, да с ними же разграбили и дворы русских людей. И бояре, услышав про то, народ едва отбили от дворов. Литовских же людей посадили по дворам и приставили к ним приставов».

В ходе погрома было убито не менее 2000 «гостей» из Речи Посполитой. Про то, что случилось дальше, рассказывает другой летописец:

«И положили его [Расстригу] нагим, ничем не прикрытым, перед воротами городскими на площади в назидание, а в ногах его положили боярина Петра Басманова: с ним заодно убит был народом. И так лежали трупы их перед воротами городскими на площади три дня, а на четвертый день повелели бояре труп его сжечь на всполье города, во аде, который сам при жизни своей создал».

Пепел самозванца, как известно, собрали, зарядили в пушку и выстрелили им в том направлении, откуда он пришел, — в назидание всем последующим охотникам до русского богатства. Новым царем был скоропалительно избран Василий Шуйский. Но как избран — путем выкриков из толпы (безусловно, подученных и подкупленных людей). Так или иначе — в России появился новый царь. Но вскоре вместо предполагаемого замирения наступили еще худшие времена. Царю сразу же пришлось увязнуть в безуспешной борьбе с разгорающейся, как раздуваемый ветром лесной пожар, смутой — причем по трем направлениям: народное восстание, появление нового Лжедмитрия и иностранная интервенция.

Стихийное возмущение народа обернулось невиданной по своим масштабам крестьянской войной, которую возглавил Иван Болотников (год рождения неизвестен — погиб в 1608 году) — энергичный и опытный вожак, способный воодушевить и увлечь за собой народные массы. Поначалу к нему примкнули хорошо организованные дворянские отряды, недовольные новым царем Василием Шуйским и его пробоярской политикой. Болотников дважды громил регулярные царские войска, подходил к самой Москве и осаждал ее, но вынужден был отступить из-за предательства дворянских союзников, перешедших на сторону Шуйского. Схваченный после героической обороны Тулы, крестьянский вождь был ослеплен и утоплен.

Между тем в России объявился новый самозванец, так же как и первый, утверждавший, что он и есть чудом спасшийся царевич Дмитрий. В истории он известен как Лжедмитрий II (рис. 142), однако его подлинного имени и происхождения никто до сих пор не знает. Далее все произошло, точно в повторенном фильме: Мария Нагая (инокиня Марфа) признала в нем своего сына, а Марина Мнишек — мужа. К новоявленному Лжедмитрию примкнули несколько хорошо оснащенных польских отрядов (по существу — целых армий), остатки разгромленных войск Болотникова и все, кто имел причины ненавидеть режим Шуйского. Инсургенты подошли к Москве и на полтора года закрепились в районе Тушина, отчего в народе тотчас же были прозваны «тушинцами», а их предводитель получил кличку — Тушинский вор. В надежде на скорую и богатую добычу польско-литовские войска во главе с литовским гетманом Сапегой немедля осадили Троице-Сергиевский монастырь. Но осада неожиданно затянулась на шестнадцать месяцев. Оказавшиеся в кольце блокады монахи, проявляя чудеса героизма, сражались «аки барсы» и не допустили поругания и разграбления русской святыни.


Нужно было что-то срочно предпринимать. Но что? Василий Шуйский рассудил чисто по-боярски: в противовес полякам нужно пригласить их непримиримых врагов — шведов. Запутанные европейские события XVI века, в основе которых лежали непримиримые противоречия между католиками и протестантами, привели в свое время к вторжению на польские земли шведских войск (вспомним классический роман Генрика Сенкевича «Потоп»). В качестве платы за будущую военную помощь боярский царь, не колеблясь, отдал шведскому королю часть исконно русских земель и городов (Иван-город, Ям, Копорье, Орешек и Корелу). Шведам даже во сне не мог присниться столь лакомый кусочек, полученный почти что даром, и в северо-западные земли был отправлен экспедиционный корпус Делагарди, который вскоре повернет оружие против русских союзников.

Ноосферная ситуация в России характеризовалась в это время крайней хаотичностью и непредсказуемостью. Были однако и обнадеживающие факты. Ярким примером явилась личность молодого князя и царского племянника Михаила Васильевича Скопина-Шуйского (1587–1610) (рис. 143). Талантливый и не по годам одаренный полководец быстро стал всенародным любимцем, о нем при жизни складывали песни. Именно 20-летнему Скопину царь был обязан разгромом крестьянской армии Ивана Болотникова под Москвой. И теперь в решающий час испытаний дядя бросил племянника на самый решающий участок. Скопин-Шуйский разгромил отряды Тушинского вора в северных областях и погнал их от Вологды и Великого Устюга назад в Тушинский лагерь, попутно разгромив гетмана Сапегу, осаждавшего Троице-Сергиеву лавру (одновременно другие воеводы добились успеха на Волге). У тушинцев сдали нервы, они сняли осаду Москвы и бежали в Калугу, где Лжедмитрия II вскоре убили его же сподвижники.


На территории России в то время бесчинствовали еще и регулярные войска во главе с польским королем Сигизмундом, которые осадили Смоленск. Все надежды были на полководческий талант Скопина, и он деятельно готовился к отпору интервентам. Однако неожиданно и без видимых причин Михаил Скопин-Шуйский скончался в Москве в возрасте 23 лет. Мало кто сомневался, что молодой князь был отравлен — причем своими же родичами, которые видели в нем опасного конкурента, реально претендовавшего на царскую власть после смерти или устранения Василия Шуйского, чей авторитет (или, как бы сегодня сказали, рейтинг) к тому времени снизился до нуля.

«Повесть о победах Московского государства» передает глубину горя, охватившего россиян-патриотов:

«Тогда же князь Михаил Васильевич в царствующем городе Москве был верен царю и любим им, в великом почете и славе пребывал, всеми почитался и прославлялся и готовился в поход на государевых неприятелей, желая из Московского государства супостатов и врагов государя вон выгнать и до конца истребить, и свою мудрость, и мужество, и храбрость перед всеми показать, и государство Московское освободить. И хотел идти из города Москвы со всеми своими полками на государевых неприятелей и врагов, чтобы очистить Московское государство, желая прекратить пролитие крови христианской, и ожидал, когда просохнут весенние пути, потому что в то время земля, залитая половодьем, после таяния снегов еще не затвердела. И видя его истинную веру, и великое добродетельное к государю усердие, и о всех православных христианах великую заботу, видя в нем защитника православной христианской веры, искони ненавидящий добрые дела рода человеческого древний змей, дьявол — никогда ведь он не совершает добра, но на зло поощряет — внушил некоторым государевым боярам злой совет и злокозненную мысль, начал возбуждать в них вражду к тому мудрому и храброму воину Христову, и цареву доброхоту, и в бедах помощнику, и правоверных утешителю, к государеву боярину и правителю, князю Михаилу Васильевичу, вложил в них злобную зависть, видя, что он мудрый, и многознающий, и разумный, и сильный, храбрый и мужественный, и всяческой красотой Богом украшенный, и сияющий в чести и славе, и всеми почитаемый и прославляемый. <…>

Они же, злоумышленники, долго удобного случая искали и, обманув лестью, со многими хитростями принесли и поставили перед ним яд смертельный. Он же, великого их обмана и лукавства не ведая, испробовал питье, со злым намерением приготовленное, и вскоре овладела им злая и смертная лютая мука. И сошлись к нему его близкие, горько плакали, видя тяжкие страдания его, недоумевая, что сделать, и только от всего сердца рыдая и скорбно плача. Врачи многие приходили к нему, и видели его смертную муку, и не смогли ему никакой помощи оказать.

Он же в жестоких страданиях лежал, и перед Богом исповедовался, и всем грехи прощал, и ни к кому злобы не имел. И причастившись пречистого тела и крови Господа нашего Иисуса Христа и недолго проболев, предивную свою душу Богу предал, к Господу отошел. Была же кончина его 23 апреля, в день памяти святого великомученика и победоносца Христова Георгия. В тот день умер благородный и мудрый, посланный Богом воевода, храбрый, благоразумный и милостивый государев боярин князь Михаил Васильевич Шуйский-Скопин».

(Перевод Г.П. Енина)


* * *
В результате четырехлетнего царствования Василия Шуйского и ожесточенной гражданской войны Центральная Россия превратилась в подобие кладбища. Вот какую картину нарисовал один из современников событий: «Жилища человеческие превратились в логовища зверей: медведи, волки, лисицы и зайцы свободно гуляли по городским площадям, и птицы вили гнезда на трупах человеческих. Люди сменили зверей в их лесных убежищах, скрывались в пещерах, непроходимых кустарниках, искали темноты, желали скорейшего наступления ночи, но ночи были ясны: вместо луны пожарное зарево освещало поля и леса, охота за зверями сменилась теперь охотой за людьми, следы которых отыскивали гончие собаки; казаки, если не могли истребить сельских запасов, то сыпали в воду и грязь и топтали домашнюю рухлядь; где не успевали жечь дома, там портили их, рассекали двери и ворота, чтобы сделать жилища неспособными к обитанию».

Особую роль в Смутное время сыграло казачество. Как видно из только что процитированного отрывка, роль сия была главным образом негативная. Традиционно казаки селились на южных рубежах России и являлись естественным буфером между метрополией и агрессивными соседями, в первую очередь Крымским ханством. Здесь главную роль играли Войска Донское и Запорожское. Гребенские казаки, поселенные на Тереке Иваном IV, стали, по существу, северокавказской пограничной службой. Аналогичные функции выполняли яицкие казаки в Закаспии. Многие казаки, особенно на Дону и Днепре, никогда не занимались земледелием, умели только воевать и жили за счет добычи, захваченной во время набегов на сопредельные территории.

Оказавшись втянутыми в русскую Смуту и очутившись в центральных российских областях, казаки принялись заниматься привычным делом — грабить и убивать. Необходимый ежедневный прокорм также обеспечивался за счет местного населения. Именно к казацкой вольнице (не к регулярным же войскам!) постоянно примыкал всякий сброд, деклассированные элементы и разбойничьи шайки. В результате многие казачьи отряды быстро превратились в обыкновенные банды, оставлявшие кровавый след по всему пути своего продвижения. Организовать эту фактически уголовную массу было очень трудно, хотя такие попытки неоднократно предпринимались. Многие казацкие атаманы были под стать своим подчиненным. Наиболее колоритной фигурой — не только казацкого воинства, но и всего Смутного времени — стал донской атаман Иван Заруцкий.

Забегая несколько вперед, отметим основные вехи «героической деятельности» этого типичного авантюриста и «солдата (точнее — генерала) удачи». Заруцкий начал служить еще Лжедмитрию I, а после его гибели вместе с прибывшим с Дона войском примкнул к армии Болотникова. Крестьянским вождем, еще до разгрома восстания, был делегирован к Лжедмитрию II и быстро вошел к нему в доверие, став одним из главных сподвижников Тушинского вора. Тот пожаловал его саном боярина и сделал одним из ближайших советников. Вместе с поляком Лисовским — таким же отчаянным «сорвиголовой», как и он сам, — Заруцкий командовал пятитысячным казацким отрядом, успешно сражавшимся под Москвой с войсками Шуйского. После смерти Лжедмитрия II и «призвания» на русский трон польского королевича Владислава пытался заигрывать с поляками, но, быстро рассорившись с ними и не видя никаких личных перспектив (они одни только и интересовали Заруцкого), он примкнул к национально-патриотическом движению и вновь привел донцов под стены Москвы. Здесь он стал одним из руководителей Первого ополчения, но, не смирившись с авторитетом общепризнанного вождя — Прокопия Ляпунова, заманил его в свой лагерь и приказал зарубить рязанского дворянина саблями.

При слабости, нерешительности и напуганности князя Трубецкого — еще одного руководителя Первого ополчения — Заруцкий с 22 июля 1611 года стал фактическим правителем России. Планы, которые он при этом строил, не могут не поражать своей авантюрностью. Сначала он намеревался присягнуть Лжедмитрию III, объявившемуся во Пскове, но быстро передумал и вновь сделал ставку на поляков. Еще раньше, сразу после убийства своего покровителя Лжедмитрия II (а может быть, и раньше) он вступил в бурную интимную связь с «царицей» Мариной, только что родившей от второго самозванца сына Ивана, прозванного в народе Воренком. Воренок формально мог претендовать на русский престол, и Заруцкий до поры до времени решил объявить себя регентом при малолетнем царевиче. Против абсурдных планов Марины и ее любовника категорически выступила Православная церковь во главе с патриархом Гермогеном. К тому же к Ярославлю приближалось Второе ополчение во главе с Мининым и Пожарским, сформированное в Нижнем Новгороде.

Заруцкий попытался перехватить инициативу и взять Ярославль, но вновь потерпел поражение. Не увенчались успехом также и попытки устранить Пожарского с помощью яда или кинжала: подосланных убийц схватили и обезвредили. К тому же здравомыслящие казаки начали переходить на сторону патриотических сил. У Заруцкого осталась только половина казацкого войска. Он еще раз попытался подороже запродать себя интервентам, зная, что к Москве на помощь засевшему в Кремле изголодавшемуся польскому гарнизону и марионеточному боярскому правительству приближается огромная армия гетмана Ходкевича. Но и из этой затеи тоже ничего не вышло. Настала пора спасать собственную шкуру. Заруцкий вместе с Мариной устремился на юг, где провозгласил царем годовалого Ивана.

Когда начались переговоры о созыве Земского собора и избрании нового законного царя, Заруцкий предпринял очередную авантюрную попытку совершить молниеносный прорыв к Москве, чтобы захватить Кремль и не допустить предстоящего венчания на царство Михаила Романова. Однако казачья удаль натолкнулась на стойкий русский патриотизм, и войска Заруцкого окончательно были разгромлены под Рязанью. Сам он вместе с Мариной и Воренком-Иваном переместился сначала в Воронеж, а затем в Астрахань. Здесь неуемный атаман предпринял последнюю попытку провозгласить казацкое государство и в союзе с Ногайской ордой присоединиться к Персии или к Турции. Заруцкий успел также обручиться с Мариной по православному обряду, став, таким образом, третьим мужем «гордой полячки».

Весной 1614 года Астрахань освободили царские войска. Несостоявшегося регента удалось поймать только на Яике. В Москве его посадили на кол на Красной площади. Рядом под улюлюканье толпы повесили ни в чем не повинного трехлетнего Ивана Дмитриевича, сына Лжедмитрия II. Новая царская династия Романовых занимала трон, переступив через невинно убиенного ребенка. Быть может, потому и была наказана спустя 300 лет, когда в подвале Ипатьевского дома чекисты расстреляли вместе с родителями и сестрами наследника престола царевича Алексея. Трехкратная «царица» и трехмужняя вдова Марина Мнишек умерла в застенках того самого Кремля, куда восемь лет назад с триумфом вступила в сопровождении блистательной свиты. Считается, что скончалась низвергнутая царица московская «от тоски», однако в подобную версию никто никогда не верил…

Окончание следует

Featured Posts from This Journal