?

Log in

No account? Create an account
Русь Великая

lsvsx


Всё совершенно иначе!

Истина где-то посередине. Так давайте подгребать к ней не теряя достоинства.


Previous Entry Share Next Entry
От поляков Россия была спасена не князьями...
Русь Великая
lsvsx

Окончание, начало тут

Бояре продолжали еще глубже загонять под лед и топить Великую Россию. После свержения в июле 1610 года своего ставленника — царя Василия Шуйского, отправленного в плен к полякам, — власть в стране перешла к Государственному совету, состоявшему из семи наиболее авторитетных членов Боярской думы. Этот формально вполне «демократический» орган получил в истории название Семибоярщина.

Одной из первых же акций этого якобы российского правительства было самое что ни на есть антироссийское решение, а именно — не избирать более никогда на российский престол представителей русских родов. «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!» — как говаривали в те времена. Бояре всеми силами пытались убедить русских людей, что под эгидой Речи Посполитой России суждено лучшее будущее и корона польских королей ей более идет к лицу, чем шапка Мономаха. Выходит, прав был Иван Грозный, каленым железом искореняя боярскую крамолу: спустя менее чем тридцать лет после упразднения опричнины бояре на деле доказали, что они и есть первейшие враги Российского государства и российского люда, что ради собственных шкурных интересов они, не колеблясь, готовы продать интересы Родины кому угодно и за что угодно.

Именно Семибоярщина заключила с польской шляхтой договор, признававший новым русским царем Владислава — юного сына польского короля. Все, как говорится, по закону. Только российская государственная независимость от такого «законодательного творчества» боярских радетелей чуть было не испарилась навсегда. Кроме того, ориентация на Польшу пришлась не по душе другому воинственному соседу России — Швеции. Католическая Польша и протестантская Швеция считались непримиримыми врагами, отчего любой союзник Польши автоматически становился врагом Швеции. И когда Россия призвала на трон польского королевича, Швеция посчитала это прямой угрозой и вызовом, немедленно приступив к оккупации сопредельных русских территорий (напомним, здесь уже находился шведский экспедиционный корпус Делагарди), в результате чего был захвачен — ни больше ни меньше — Великий Новгород.

Наступил полный хаос. Централизованное управление было полностью утрачено. Семибоярщина не имела ни авторитета, ни военной силы. Никто никому не подчинялся. Польские жолнеры заняли Москву, захватили Кремль и диктовали свои условия. Однако, слава Богу, на Руси помимо бояр оставался еще и народ. За ним, как известно, всегда последнее слово — и по очередности, и по значимости. Повсюду началось сопротивление оккупантам — поначалу стихийное, оно быстро выдвинуло из своей среды способных организаторов. На первых порах тон задавали сразу три вожака: рязанский воевода Прокопий Ляпунов, князь Дмитрий Трубецкой и казачий атаман Иван Заруцкий, о судьбе которого рассказано выше. Они договорились о совместных действиях, образовали военно-политический триумвират и привели к Москве Первое ополчение. Единение трех руководителей сопротивления оказалось недолгим: казаки, подученные Заруцким, заманили Ляпунова в свою ставку, зарубили его саблями и попытались единолично возглавить русское воинство. После этого Первое ополчение немедленно распалось, ибо казаки вместо борьбы с интервентами принялись по привычке грабить местное население и сводить счеты с дворянами — сподвижниками убитого Ляпунова.

Между тем в оккупированной столице вспыхнуло стихийное восстание. В кровопролитных уличных боях впервые принял участие вместе с отрядом добровольцев зарайский воевода князь Дмитрий Пожарский и был тяжело ранен. Чтобы справиться с народным гневом, поляки подожгли Москву в разных местах, и город выгорел почти так же, как спустя двести лет при нашествии Наполеона. К осени 1611 года все казалось безвозвратно потерянным. После двухлетней осады пал Смоленск, поляки прочно засели в Кремле и ждали приезда избранного на русский трон Владислава. Его отец — король Сигизмунд — вообще уже считал Россию затрапезной провинцией Польши. Шведы закрепились на северо-западных территориях, активно готовясь помериться силами с удачливыми польскими панами.

В безвыходной ситуации и обстановке всеобщего уныния не потеряла присутствия духа только Православная церковь. Патриарх Гермоген, сам находившийся под стражей у поляков, тайно передавал из Кремля с надежными людьми грамотки с призывами подниматься на борьбу с врагами православной веры и губителями государства Российского. Включились в агитацию против интервентов и другие духовные лица, особенно после смерти патриарха, уморенного голодом в кремлевском застенке. В Троице-Сергиевой лавре переписка и рассылка патриотических воззваний была поставлена «на конвейер». В октябре 1611 одна такая грамотка попала в Нижний Новгород и была зачитана на городском сходе земским старостой Кузьмой Мининым-Сухоруком (рис. 144), которому перед тем было ноосферное видение преподобного Сергия Радонежского. Мясник по профессии Кузьма Минин обладал необыкновенной силой, умом и организаторскими способностями. Это был настоящий народный самородок и трибун, который пользовался у народа заслуженным авторитетом, был способен воодушевить и повести за собой массу людей. В присущей ей сдержанной манере «Повесть о победах Московского государства» рассказывает:


«Был же в 1612 году в Нижнем Новгороде некий муж добродетельный и очень рассудительный, по имени Козьма Минин, посадскими людьми выбранный земским старостой в Нижнем Новгороде. Этот Козьма издавна слышал про храбрость смольнян, и про мужество дворян города Смоленска, и о том, как часто они большую помощь Московскому государству оказывали, государю верно послужили, и многие города захватили, и великую храбрость и усердие показали, за православную веру крепко постояли, и много вражеских полков побили, и во всем непоколебимыми, и помощью Бога вооруженными, и храбрыми были. Услышав же, что смоляне в Арзамасе, рядом с Нижним Новгородом, он сильно обрадовался. Созвав всех нижегородцев, обратился к ним с разумными словами, говоря: „О братья и друзья, весь нижегородский народ! Что будем делать ныне, видя Московское государство в великом разорении? Откуда помощи себе будем ждать и защиты городу нашему, кроме милости Божьей? Видели, братья, многих городов Российского государства разорение, и православных христиан избиение, и жен их и детей пленение, и всего богатства их лишение. И совет даю вам, братья мои, если послушаете меня: призовем в Нижний Новгород храбрых и мужественных воинов Московского государства, подлинных дворян города Смоленска, ныне ведь они рядом с нашим городом, в арзамасских местах. Лучше ведь нам имущество свое им отдать, но поругания от иноверцев избежать, и в вере православной жить, и на единоверцев работать и им оброки давать, нежели нашествия иноверцев и разорения ждать, и себя, и жен, и детей своих в великой беде, и в плену, и в поругании видеть, и имущества своего насилием лишиться. Теперь же, братья, разделим на три части имущество свое: две части христолюбивому воинству отдадим, для своей же надобности одну оставим“.

Жители Нижнего Новгорода все похвалили добрый его совет, так единогласно говоря: „Да, лучше нам так поступить, единоверцев призвать, нежели от нашествия иноверцев в разорении быть“. И послали к смолянам в Арзамас людей из Нижнего Новгорода с большим почетом, и стали звать их, чтобы шли в Нижний Новгород, обещая дать им денежные оброки, продовольственные запасы, какие им потребуются».

(Перевод Г.П. Енина)


Так в разных городах истерзанной России по инициативе снизу началось формирование второго по счету народного ополчения. Прежде всего требовалось финансовое обеспечение. И не только для покупки оружия, пушек и пороха: не станет же огромное народное войско добывать себе повседневное пропитание по примеру казаков — с помощью «самообеспечения», то есть грабежа. Нужные средства быстро собрали, от желающих сражаться за правое дело отбою не было. Возглавить войско единодушно предложили популярному в народе князю Пожарскому, лечившемуся после тяжелого ранения неподалеку от Нижнего Новгорода. Кузьма Минин стал его правой рукой. Местом окончательного сбора народной рати избрали Ярославль, куда со всех концов продолжали стекаться отряды добровольцев.

Оба руководителя народного ополчения — Минин и Пожарский — находились на вершине своего пассионарного подъема. Воодушевление вождей передавалось тысячам ополченцев. Наступил великий миг пассионарного пробуждения народа. Неверие, апатия, уныние испарились, каждый ощущал в себе небывалые силы и способности к ратным подвигам — как будто мать-земля передавала энергию своим детям (так оно на самом деле и было!). Ситуация заставляла действовать решительно и быстро. Ополчение срочно направилось к Москве, дабы не дать соединиться засевшему в Кремле польскому гарнизону с двигавшейся ему на помощь 20-тысячной армией литовского гетмана Ходкевича, на треть состоявшей из запорожских казаков. В кровопролитных боях за Москву в августе 1612 года армия Ходкевича была наголову разбита. В уличных боях приходилось сражаться за каждый дом, точнее — за то, что от него осталось: после прошлогоднего пожара, устроенного поляками, столица практически не восстанавливалась. Тогда же, в ходе уличных схваток, произошло примирение и объединение ополченцев с казацкими отрядами князя Трубецкого, действовавшего до этого автономно (их основу составляли донцы, не пожелавшие оставаться под началом предателя Заруцкого). Летописец сумел рассказать об этих беспримерных для судьбы Отечества событиях в нескольких словах:

«Потом пришло в Москву большое королевское войско. Когда подошли королевские люди к Москве, то, узнав о приходе поляков, московские бояре, князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой и князь Дмитрий Михайлович Пожарский, двинулись из города Москвы со многими войсками и вскоре сошлись с поляками на Ходынке. Воины же Московского государства решительно, храбро и мужественно на них напали. И был на Ходынке бой великий и сеча жестокая, русские с поляками рубились. И смоляне в то время большое мужество перед всем войском проявили и много королевских людей побили. Тогда же помощью всесильного Бога русское воинство начало поляков одолевать, а поляки стали отступать, и побежали, и перебиты были. Русские множество их побили, они же из-под Москвы в Литву побежали».

После разгрома армии Ходкевича и захвата обоза с провиантом для осажденных в Кремле поляков патриотические силы осадили центр столицы и вытеснили польские войска из Китай-города (22 октября 1612 года — именно этот день был впоследствии объявлен праздником). Первое, что увидели ополченцы, — огромные котлы, в которых варилось человеческое мясо: польский гарнизон погибал от голода и дошел до людоедства.[29] Вскоре поляки вынуждены были подписать договор о капитуляции, покинуть Кремль и сдаться на милость победителей. Милость оказалась весьма условной. Только ополченцы Минина и Пожарского постарались соблюсти договоренности и не тронули (за некоторым исключением) пленных жолнеров. Казаки же Трубецкого отказались признать подписанный договор и вырубили целый полк интервентов сразу же, как только те вышли за ворота Кремля.

Народ не только сохранил память о трагических и вместе с тем достославных событиях Смутного времени, но и сложил песни о главных его героях:

Как в старом то было городе,

Во славном ни богатом Нижнием,

Как уж жил тут поживал богатый мещанин,

Богатый мещанин Кузьма Сухорукий сын.

Он собрал-то себе войско из удалых молодцов,

Из удалых молодцов — нижегородских купцов.

Собравши их, он речь им взговорил:

«Ох вы гой еси, товарищи, нижегородские купцы!

Оставляйте вы свои домы,

Покидайте ваших жен, детей,

Вы продайте всё ваше злато-серебро,

Накупите себе вострыих копиев,

Вострыих копиев, булатных ножей,

Выбирайте себе из князей и бояр удалого молодца,

Удалого молодца воеводушку.

Пойдем-ко мы сражатися

За матушку за родну землю,

За родну землю, за славный город Москву.

Уж заполонили-то Москву проклятые народы, поляки злы.

Разобьем их, много перевешаем,

Самого-то Сузмунда-короля их в полон возьмем,

Освободим мы матушку Москву от нечестивых жидов,

Нечестивых жидов, поляков злых!»

Уж как выбрали себе солдатушки, молодые ратнички,

Молодые ратнички — нижегородские купцы,

Выбрали себе удалого молодца,

Удалого молодца воеводушку

Из славного княжеского роду —

Князя Димитрия, по прозванию Пожарского.

Уж повел их славный князь Пожарский

За славный Москву-город сражатися,

С нечестивыми жидами-поляками войной бранитися.

Уж привел-то славный князь Пожарский своих храбрых воинов.

Привел ко московскиим стенам:

Становил-то славный князь Пожарский своих добрых воинов

У московскиих у крепких стен,

Выходил-то славный князь Пожарский перед войско свое,

Как уж взговорил он своим храбрыим воинам:

«Ох вы гой еси, храбрые солдатушки,

Храбрые солдатушки, нижегородские купцы!

Помолимся мы на святые на врата на Спасские,

На пречистый образ Спасителя!»

Помолившись, дело начали.

Как разбили-проломили святые врата,

Уж взошли-то храбрые солдатушки в белокаменный Кремль,

Как и начали солдатушки поляков колоть, рубить,

Колоть, рубить, в большие кучи валить…

Россия была спасена — не боярами, не царем и не иноземным королевичем, а самим народом. Летописцы показали, что в минуты трагических испытаний народ способен сам решить свою судьбу — при условии, что пассионарный подъем и вектор его устремлений совпадет с вектором сил и энергетикой, закономерности которых продиктованы ноосферным полем Земли, Солнца и всего космоса. Однако инертная и даже энергетически насыщенная масса ничто без вождя. И в случае необходимости (особенно когда речь идет о выживании нации) вожатый-пассионарий самозарождается в народной гуще. Смутное время породило несколько таких вождей. Некоторые из них погибли в самом начале предназначенного им самой судьбою тернистого пути (Михаил Скопин-Шуйский и Прокопий Ляпунов). Другие сумели выстоять до конца и преодолеть все препятствия на многотрудном пути выпавших им испытаний. Двум из них — вечная слава и благодарность спасенной Отчизны. Их имена высечены на памятнике, украшающем нынче главную площадь Москвы: «Гражданину Минину и князю Пожарскому — благодарная Россия».


[27] Многие крупные историки (Ключевский, Соловьев, Костомаров, Шмурло и др.) по-разному оценивали самозванчество Лжедмитрия I. Признавая действительность смерти царевича в Угличе, они тем не менее допускали, что назвавшемуся впоследствии Дмитрием человеку могли с раннего детства внушить: дескать, он и есть чудом спасенный сын Ивана Грозного, вынужденный скрываться от врагов под чужим именем. В таком случае неизбежен вопрос: кому была нужна подобная мистификация? Ответ прост: очень и очень многим, совокупное же имя кукловода — боярство.

[28] Описание первой русской красавицы и ее погубителя сохранилось благодаря летописи, составленной очевидцем событий — князем Семеном Ивановичем Шаховским: «Царевна Ксения, дочь царя Бориса, девушка, почти ребенок, удивительного ума, редкостной красоты: щеки румяны, губы алы; очи у нее были черные, большие, лучезарные, когда в плаче слезы из очей проливала, тогда еще большим блеском они светились; брови были у нее сросшиеся, тело полное, молочной белизной облитое, ростом ни высока, ни низка; косы черные, длинные, как трубы по плечам лежали. Была она благочестива, книжной грамоте обучена, отличалась приятностью в речах. Воистину во всех своих делах достойна! Петь по гласом любила и песни духовные с охотой слушала. Расстрига же ростом невысок, в груди широк, руки крепкие. Лицо же его не отражало царского достоинства, слишком простое имел обличье, а тело его было очень смуглым. Но остроумен, и более того — в книжной науке достаточно искусен, дерзок, словоохотлив, любил конные состязания, против врагов своих храбр, смел, весьма мужествен и силен и к воинам весьма благосклонен».

[29] Душераздирающие сцены рисуют дневники непосредственных участников событий. Вместе со своими комментариями их приводит Н.И. Костомаров в своей классической монографии «Смутное время Московского государства»: «Через неделю после того голод достиг ужасающих размеров. „В истории нет подобного примера, — говорит современный дневник, — писать трудно, что делалось. Осажденные переели лошадей, собак, кошек, мышей; грызли разваренную кожу с обуви, с гужей, подпруг, ножен, поясов, с пергаментных переплетов книг, — и этого не стало; грызли землю, в бешенстве объедали себе руки, выкапывали из могил гниющие трупы, и съедено было, таким образом, до восьмисот трупов, и от такого рода пищи и от голода смертность увеличивалась“. При съедении умерших соблюдался строевой порядок. За следуемого к съедению товарища велись процессы, шло разбирательство, кто имеет право его съесть. В одной шеренге гайдуки съели умершего товарища; тогда родственники умершего жаловались ротмистру, что они по праву родства имели право его съесть, а гайдуки доказывали, что товарищи по службе имеют на это более права, находясь с ним в одном десятке. Ротмистр не знал, как рассудить их, и, опасаясь, чтобы раздраженные декретом не съели судью, бежал от них. Стали и живые бросаться на живых, сначала на русских, потом уже, не разбирая, пожирали друг друга. „Пан не мог довериться слуге, слуга пану“, — говорит в письме своем Будзило. Сильный зарезывал и съедал слабого; один съел сына, другой слугу, третий мать; человечье мясо солили в кадках и продавали: голова стоила три злотых, за ноги по костки заплачено было одному гайдуку два злотых. По сказанию очевидца купца, бывшего в осаде, съедено было более двухсот человек из пехоты. Иные перескакивали через кремлевские стены и убивались или счастливо спускались и отдавались русским. Добродушные кормили их и потом посылали к стенам уговаривать товарищей сдаться. Казаки таких перебежчиков не миловали, мучили их, ругались над ними и изрубливали в куски».

Демин Валерий. Русь Летописная

Featured Posts from This Journal