?

Log in

No account? Create an account
Русь Великая

lsvsx


Всё совершенно иначе!

Истина где-то посередине. Так давайте подгребать к ней не теряя достоинства.


Previous Entry Share Flag Next Entry
Первая в Болгарии грамматика о существовании болгарского языка в начале своего истинного создания
Русь Великая
lsvsx

Окончание, начало тут...

Судя по тому, что Венелин переписывал текст "Жития Петки" обычной для его времени гражданской скорописью (для которой характерно безотрывное написание соседних букв [56]), он предполагал, что при публикации Грамматики этот текст будет набран гражданской азбукой.

Известные ему болгарские книги — "Недельник", "Рыбный букварь", "Новый завет", "Священное цветобрание" (Будни, 1825) — были напечатаны церковной кириллицей. Только краткое посвящение, предпосланное Кипиловским книге "Священное цветобрание", которой располагал Венелин, набрано "гражданкой" [57]. Это, конечно, могло повлиять на выбор Венелина. Тем не менее, его обращение к гражданской азбуке представляет (вернее — представляло бы, если бы Грамматика была опубликована) определенный шаг вперед в решении назревшего вопроса устроения болгарской графики.

О том, что Венелин ориентировался именно на гражданскую азбуку, говорит и состав букв в обработанном им тексте Жития Петки, значительно сокращенный по сравнению с составом букв взятого за основу "исправления" новоболгарского Жития по Тихонравовскому дамаскину. Подобное решение отвечало общей тенденции к демократизации, характерной для возрожденческого периода истории болгарского литературного языка. Венелин решительно отбрасывает все надстрочные знаки (кроме знаков ударения, которые он, впрочем, использует весьма непоследовательно). В частности, он снимает паерчик, употребляемый как дань традиции в середине слов между согласными, а также вместо ъ (ь); в подавляющем большинстве случаев раскрывает сокращенное написание слов. Он полностью отказывается от употребления букв


Впрочем, омега употреблена им одни раз в слове Іωáннъ, возможно, под влиянием оригинала. Вместо ĩ он употребляет букву i. В то же время, стремясь сочетать "этимологический принцип правописания" так, как он его понимал, с отражением на письме живого народного произношения характерного болгарского звука [ъ] (о чем подробно см. ниже), он вводит дополнительно ряд модифицированных букв, сопроводив с этой целью восемь букв гласных диакритическим значком ^. В выборе способа данной модификации (с помощью надстрочного значка), безусловно, чувствуется влияние Верона, Кипиловского и Сапунова.

Таким образом, его алфавит состоит из следующих 34 букв:


к которым добавлени еще 8 модифицированных букв:

Все они соответствуют звуку [ъ] живого произношения.

Буквы ѣ и ь Венелин использует только как знаки конца слова на согласный, употребляя по нормам русской орфографии после конечного твердого согласного — ъ, после (русского и этимологического) конечного мягкого согласного — ь. Ср., например: свѣтъ, постъ, Тêрновъ, умъ, отецъ, паметь, крêститель, свѣщь, господь, царь. Напомним, что по правилам книжного болгарского языка XVII в. на народной основе, отраженным в Тихонравовском дамаскине, после любого конечного согласного последовательно ставилась буква ь как знак конца слова, которая так же последовательно опускалась при надстрочном написании конечного согласного, а если слово входило в состав фонетического единства — заменялась паерчиком:



Буквы ъ и ь, употреблявшиеся в новоболгарском тексте в ряде случаев без звукового наполнения, Венелин снимает. Ср., например: скрыена вм. съкры̂ена.

Широко, в соответствии с церковнославянскими нормами, употребляется буква ы, характерная отчасти и для новоболгарского оригинала. Ср., например:


Употребление буквы ѣ у Венелина и в новоболгарском тексте в большинстве случаев совпадает. Ср., например: свѣтъ, мѣсто, бдѣніе, трѣву̂, дѣвѝцы, пѣсни, звѣрь, голѣ́мъ, бѣ́ше, ходѣху̂, чи́нѣше, срѣ́щне, бѣ́гаше, добрѣ̀, тѣхъ и др. Впрочем, иногда он даже ошибочно "исправляет" новоболгарский оригинал: ср. у него: отрѣди вм. ѿреди́, где е < ѧ. В то же время Венелин последовательно употребляет членную форму мн. числа, -тѣ вм. -те в новоболгарском тексте:


В этом он, видимо, следует Берону и Кипиловскому. Букву ѣ Венелин использует также в принятой им в Грамматике парадигме склонения существительных женского рода на -а, -я как окончание искусственно созданных им форм двойственного числа: дупцѣ, землѣ, в формах дат. мн.: землѣмъ. В дат. ед. он принимает окончания типа кравѣ̂, душѣ̂, дупкѣ̂, землѣ̂. В тексте "Чети" он заменяет общую форму с предлогом типа
формами с ѣ и ѣ̂ в окончании: на землѣ, безъ постéлѣ, въ пýстынѣ и под., которых нет в парадигме ед. числа соответствующих существительных, приведенной в Грамматике.

Наиболее характерной чертой предлагаемой Венелиным нормализации болгарской графики и орфографии является обозначение гласного [ъ], которое он называет в числе "первых затруднений в определении правил правописания'' [58]. Именно в разработке этого вопроса наиболее ярко проявляется существо отстаиваемом им концепции "этимологического правописания''.

Как известно, вопрос о том, как обозначать этот характерный для системы болгарского вокализма звук, был одним из наиболее спорных и неоднозначно решаемых болгарскими книжниками периода Предвозрождения и раннего Возрождения. Преобладали: 1) идущая от ранних новоболгарских дамаскинов XVII в. практика обозначения этого звука через ъ (или ь): къ́ща, пъ́тъ, мóмъкь, какь́вь, лъжà — наряду с сохранением в качестве варианта замены бывшего ѫ на  под влиянием норм ресавской орфографии [59] (здесь мы не касаемся возможности отклонения от этих норм в единичных случаях,, например, в Копривштенском дамаскине, где находим написания типа: кáща, пáть, пáприще, , лажà [60], поскольку буква а в этом случае отражала реальное произношение создателя данного списка) и 2) следование церковнославянской традиции (ѫ > , ъ > о).

В двадцатые годы XIX в. с предложением обозначать звук [ъ] особой графемой выступили один за другим в своих книгах Берон, Кипиловский и Ненович — члены первого болгарского "Филологического общества" в Брашове [61]. Как известно, Берон в своем "Рыбном букваре” использует с этой целью букву ă (а с дужкой, открытой кверху) в позиции после твердого согласного и ѧ̆ (юс малый с такой же дужкой) в позиции после мягкого согласного. Аналогичным является : решение Кнпнловского в его книге "Священное цветобрание", только вместо дужки в качестве диакритического знака он использует прямую черточку над ā и ѧ̄.

Так же, как у Кипиловского, обозначается звук [ъ] в "Новом завете" П. Сапунова [62]. Наконец, В. Ненович, вначале склонявшийся к решению Берона, после известных колебаний останавливается на буквах ѫ и ѭ, которые при наборе его книг "Священная история церковна от ветхиет и новиет завет" (1825 г.) и "Буквар за децата на славено-болгарскйет народ" (1826 г.) вопреки его желанию были даны согласно его первоначальному замыслу как ѫ̲ и ѭ̲ (юс большом и юс большой йотированный с горизонтальной соединительной черточкой внизу) [63].

Из названных здесь пяти книг Венелин располагал гремя: в его список, как мы уже отмечали выше, входили "Букварь" Берона, "Священное цветобрание" Кипиловского и "Новый завет" Сапунова. Следовательно, он был знаком с предлагавшимися в этих изданиях решениями вопроса об обозначении звука [ъ]. Не было у него только книг Неновича, с которым он, впрочем, был лично знаком и о своих критических беседах с которым в Бухаресте во время поездки в Болгарию относительно подготовляемых Неновичем к изданию книг "Лексиконъ Малкій на 4 языци: болгарски, гречески, влашки и российски" и "Грамматика болгарская" он упоминает в своей книге "О зародыше болгарской литературы" (с. 16-22).

Однако, в отлнчпе от упомянутых авторов, как и от создателей книжного болгарского языка XVII в. на народной основе, которые стремились найти тот или мной графический эквивалент для характерного болгарского звука, обозначаемого в современном литературном языке буквой ъ, Венелин принципиально отказывается от такой постановки вопроса. Это связано с тем, как он оценивал сам звук [ъ]. По его мнению, этот гласный н е в х о д и т в с и с т е м у б о л г а р с к о г о в о к а л и з м а, а является лишь результатом "недослышки", "понижения гласных", того, что они "спали с голоса" [64]. "Семь простых гласных (а, е, и, о, у и еи и и франц. и турецк.), — пишет он, — могут слиться в одни общий звук, грубый и открытый ы, точно так же, как и семь простых цветов сливаются в одни белый. Одно только ы из всех гласных произносится отверстым ртом так, что все органы слова находятся в естественном положении покоя, между тем как все прочие гласные требуют особенного приспособления или притяжения оных. Таким образом, если все эти приспособления и натяжения постепенно послаблять, т. е. натянутые органы спускать в естественное их положение, то этим самым и все упомянутые гласные сойдут на один и тот же звук ы... Эту черту мы называем упадком или понижением гласных, разумеется в ы" [65]. Так, понижением гласных Венелин объясняет "некоторое созвучие" падежных форм "в устах черни", то, что "во всех падежах прислышивается одно и то же окончание, а именно в именах, оканчивающихся в именительном на гласную" [66]. "Таким точно образом, — замечает он, — и у нас школьники, не зная твердо урока из склонения, проглатывая окончания гласных, довольно хитро спускают оные с голоса на ы, стараясь обмануть внимание учителя" [67].

Неверно, однако, было бы думать, что говоря о понижении гласных, Венелин имел в виду только их редукцию, произношение в безударной позиции. Так, он недвусмысленно заявляет, что "у болгар спали с голоса многие славянские слова… не только в средине (как рука на рыка, скупъ на скыпъ, волкъ — вылкъ, свершенъ — свыршенъ), но и в окончаниях, т. е. формах склонения, преимущественно имен женского роду на а и я, так что во всех падежах, кроме именительного, слышен почти одни и тот же звук ы, напр. крава, кравы и т.д., так что можно воображать себе любой падеж в сем звуке ы” [68]. Иными словами, "спадение гласных с голосу" он равным образом допускает в корневых морфемах и в окончаниях как в ударной, так и в безударной позиции, не проводя между этими неодинаковыми для произношения [ъ] условиями употребления необходимого разграничения. В то же время он оговаривает, что в разных падежных формах "слышен почти один и том же звук ы", что "в устах черни" отмечается "некоторое созвучие оных" (курсив мой — Е.Д.) [69]. В подобном утверждении он, видимо, ищет поддержку предлагаемому им решению вопроса о написании "грубого и открытого ы". А именно, согласно его предложению, сформулированному в Грамматике, "в склонениях имен женского роду на а и я формы падежей должны быть оживлены правописанием" [70].

Исходя из этого, Венелин категорически выступает против попыток найти единое графическое выражение звука "ы". Он критически оценивает известные ему решения этого вопроса: "Пишущие или, лучше сказать, маракающие болгаре, по невежеству своему, доселе вовсе не отличали форм падежных, и по поводу некоторого созвучия о пых в устах черни все оные писали однообразно, с тем, однако, различием одни от другого, что одни глухой звук ы выражал во всех падежах через ъ, другой через ь, третий через ь̑, четвертый писал как в именительном, пятый ставил е, шестой для отличения от именительного ā, седьмой ă и т.д." [71].

Интересно, что сам Венелин предлагает фактически компромиссное решение вопроса. С одной стороны, он настаивает на "этимологическом правописании", а именно на восстановлении старых падежных форм болгарского языка "так, как они находятся в Св. Писании". С другом стороны, он не хочет "упустить спавшие с голоса окончания", т е. тот факт, что в живом языке эти флексии утрачены и не произносятся. Он следующим образом формулирует в Грамматике свое решение вопроса: "Итак, если необходимо грамматику постановить формы для отличения одного падежа от другого, — а это, видимо, не вызывает у Венелина сомнений, — то само собой следует, что для сего приличнее всех старые формы сего языка, так как они находятся в Св. Писании, и которые вместе исправили бы, хотя бы отчасти, голос наречия, а чтобы не упустить из виду спавшие с голоса окончания, то отмечать оныя особенным знаком ударения, напр. над â. Таким образом удовлетворено будет и формам языка, и произношению простолюдина, и наконец произойдет постепенное исправление наречия, и напоследок язык болгар сблизится с древним, с русским и отчасти с другими славянскими наречиями" [72].

На основании этого и предлагается написание "спавших с голоса" падежных окончаний типа крава, кравы̂, кравѣ̂, кравŷ, сôсъ кравôй, сôсъ человѣкô, сôсъ селô, которое лишь весьма условно может быть названо "этимологическим". Вместе с тем, как "спавшие с голоса" под знаком ^ восстанавливаются в соответствии с нормами церковнославянской орфографии и гласные в корневых морфемах. Ср., например, написания: тôкмо, много пŷти, рŷцѣ-тѣ, щê бŷде, тŷгуваше, сâмъ, сŷ, откŷдѣ, зôлъ, глŷбокъ, сôмнуваніе, пристŷпи, сôсýды, зарâчали, сôсъ, грêческо, сôборъ, вôздôхну, тŷгŷ, пôприща. В сочетаниях с плавными между согласными, которые в новоболгарском оригинале последовательно передаются как trъt, tlъt, Венелин принимает написания типа: Тêрновъ, сêлзы, сêрдце-то, испôлни, тêрпѣше, напôлненны, испôлни, твêрдѣ, пêрвень, цêркви, вêрнâхъ, трôгна, стôлпъ, стôлпникъ, тêрпи, смêрдѣше, мêршу, фêрка, удêржáхŷ, Бôлгарскому, дêржава (но слôнце под влиянием новоболгарского оригинала). Значок ^ употребляется также для модификации гласного в окончании 1 лица ед. числа настоящего времени глаголов I и II спряжений: падŷ, четŷ, гинŷ, минŷ, бію̂, лію̂, пію̂, крыю̂, мыю̂, рыю̂, шію̂, вію̂, стою̂, скудѣю̂, разумѣю̂, гладнѣю̂, пѣю̂, смѣю̂, сѣю̂, водю̂, ходю̂, гудю̂, бŷдю̂, родю̂ и под.; в 3 лице мн. числа настоящего времени: ведŷтъ, поведŷтъ, копаю̂тъ, ископаю̂тъ; в формах ед. и мн. числа аориста глаголов с суффиксом -на: постигнŷ, вêрнâхъ, прибѣгнâхъ, зари́нŷха, станâ, ослáбнâ, станâха, премѝнŷ (при этом дрб. ѫ в морфеме -нѫ передается непоследовательно через ŷ и через â, возможно под влиянием новоболгарского текста, где находим формы типа стана, прѣмина). Указанный диакритический значок ставится также над гласным в окончании 3 лица мн. числа форм имперфекта: чинѣхŷ, дохóждахŷ, проваждахŷ, цѣловàхŷ, думахŷ, моляхŷ, излѣзувахŷ (но и ходѣха), которые заменяют формы с окончаниями -ха новоболгарского оригинала. Формы 3 лица мн. числа аориста даются с окончаниями -ха (чаще), -хâ и -хŷ: фêрлиха, чюди́ха, разыдóха, излѣ́зоха, извадиха, послýшахâ, обрахâ, видѣ̀хâ, казàхŷ, удêржàхŷ, дочàкахŷ, послýшахŷ (в новоболгарском тексте — окончание -ха).

Вводя диакритический значок ^ над буквами реконструируемых церковнославянских гласных, Венелин, как видно из сказанного выше, имел в виду и возможность обратной операции при чтении, т. е. "понижение" восстановленных на письме гласных до "ы" согласно "произношению простолюдина". В этом проявился определенный демократизм предлагаемой им реформы правописания, ее ориентированность и на церковнославянскую и на народную основу одновременно.

Остановимся на этом подробнее в связи с вопросом о восстановленни Венелиным утраченных в болгарском языке (и отсутствующих в новоболгарском тексте, взятом им за основу) падежных окончаний. Именно вводя эти формы со знаком, маркирующим их реконструируемый характер, он выражает надежду, что предлагаемые им нормы, с одной стороны, удовлетворяют живому произношению, а с другой — будут способствовать постепенному "исправлению" болгарского "наречия" и его сближению с русским ("общим") языком и с другими славянскими наречиями.

Исходя из предложенного им принципа "постановления форм для отличения одного падежа от другого", описываемые в Грамматике окончания существительных всех трех родов Венелин (не оговаривая, впрочем, этого специально) делит на такие, которые "спали с голоса" (это, как уже говорилось, отмечается знаком ^ над гласной реконструируемого окончания), и такие, которые, по его мнению, еще сохранены в живом языке (в этих случаях знак понижения гласного не ставится). О последних он замечает: "не все еще падежные формы истребились, ибо имена мужеского роду и имена среднего на е и о вполне отличают некоторые падежи" [73].

Следует сразу же заметить, что среди "неспавших с голоса" падежных окончаний, отраженных в представленных в Грамматике парадигмах склонения, немало таких, которые, в действительности, не были присущи "нынешнему болгарскому наречию". Достаточно сказать, что Венелин приводит для существительных всех трех родов падежные парадигмы двойственного числа (причем без знака который маркировал бы их реконструируемый характер). Если у существительных мужского рода под формой двойственного числа Венелин фактически описывает реально существующие формы счетного множественного: человѣка, Бога и Богове, родителя, обычая, то для существительных женского и среднего рода им даются несуществующие в живом языке, искусственно созданные формы типа: краве, душе, дупцѣ, хитросте (во всех падежах); села, пладнуваніа, врабчета, небеса, рамена, врѣмена (им. и вин ), селаа, пладнуваніаа, врабчетаа, небесаа, временаа (род.), селамъ, пладнуваніямъ, врабчетамъ (дат); формы двойств, числа ср. рода совпадают в парадигмах Грамматики с формами мн. числа.

Как "спавшие с голоса" знаком ^ он маркирует окончания род., дат., вин., тв. падежей ед. числа существительных ж. рода на -а, -я (ср. соответственно: кравы̂, кравѣ̂, кравŷ, сôсъ кравôй; души̂, душѣ̂, душŷ, сôсъ душêй; дупки̂, дупкѣ̂, дупкŷ, сôсъ дупкôй, земли̂, землѣ̂, землю̂, сôсъ землêй).

Если учесть, что за отмеченными знаком ^ окончаниями согласно Венелину скрывается произношение [ъ], из этой парадигмы следует, что он ориентировался в своем правописании на тот диалектный тип, отраженный отчасти в использованном им в качестве исходного материала новоболгарском тексте [74], в котором имело место противопоставление в ед. числе именительной формы на [а], [’а] и аггломератнвной формы на [ъ], [’ъ], используемой в несубъектной позиции, в частности, с предлогом в качестве общего падежа.

Сопоставим с этой точки зрения все предложенные Венелиным в "Чети" о святой Пятнице (Параскевии) Терновской написания словоформ существительных ж. рода на -а, -я с их написанием в подлиннике — Тихонравовском дамаскине XVII в. (лл. 55-60): мерными далее приводятся примеры из новоболгарского текста:




Нетрудно убедиться в последовательности проводимого "исправления". Лишь в некоторых случаях Венелину изменяет внимание — он пропускает знак ^ (ср., например, выше: остáви пустыню), ставит его не на месте (провáждаху с҃тŷ Пêтку), а в одном случае придает винительное падежное окончание существительному в позиции подлежащего (навиваше тŷ-си мѝризмŷ на онъ-си смрадъ). При выборе той или иной падежной формы Венелин, по всей вероятности, руководствуется русской моделью управления глаголов.

Из приведенных примеров видно также, что со знаком ^ восстанавливаются (хотя и не всегда последовательно) окончания имен прилагательных ж. рода:


, местоимений: нѣинŷ, си́чкŷ, вашêй, нáшŷ (вопроса об указательных местоимениях мы коснемся ниже), числительного: еднŷ, членной формы: душŷ-тŷ. Это позволяет нам в ограниченной по объему статье не останавливаться специально на этом вопросе.

Окончания творительного падежа всех трех родов Венелин устанавливает только для ед. числа. Вот что пишет он в Грамматике на этот счет: "Творительный означается не окончанием, а предлогом съ или сôсъ: например, сôсъ перô, сôсъ книгô и проч.; мъ и ю окончания творительного поглощаются так, что едва заметны в выговоре, и посему стоящая перед ними гласная выдает звук ы глухого. Болгарский грамматик или правописец мог бы сохранить полное окончание творительного, не мешая чем выговору, я же, не мешаясь в желания будущих болгарских литераторов, обозначил усечение окончания знаком ^” [75]. Исходя из этого в парадигмах приведены формы:


Интересно, что окончание имен ж. рода на -а, -я при этом дается полностью: -ôй и -êй, хотя знак ^ указывает на их усечение при чтении, а окончание имен м. и ср. рода — без конечного -мъ. Отсюда как бы следует, что данный знак не может "снять" произношение согласного [м], но может "снять" согласный [й]. Впрочем, на практике это разграничение не всегда соблюдается. Ср., например, в тексте "исправленной" Венелиным "Чети" словоформы


Из этих примеров видно, что в решении вопроса о восстановлении форм тв. падежа автор весьма непоследователен, у прилагательного реконструировано окончание (причем неодинаково: ô, ôи, ôю, ôй), а у существительного, с которым оно согласуется, нет (сôсъ голѣмô почéсть, сôсъ многôю пóчесть); окончание тв. падежа то дается, то нет (сôсъ брáтô но сôсъ голѣ́мъ постъ), приводятся окончания тв. падежа, которых нет в парадигмах Грамматики (сôсъ Бóжіемъ повелѣніемъ); в членных формах м. рода окончание тв. падежа не восстанавливается (сôсъ ковчегâ си вм. ).

Интересно в приведенной выше цитате из Грамматики то, как Венелин определяет позицию грамматиста-неболгарина. Он не должен вмешиваться "в желание будущих болгарских литераторов", которые одни могли бы предложить кажущееся самому Венелину более приемлемым решение ("сохранить полное окончание творительного"). И в другом месте Грамматики, упомянув, что "хотя чистый род<ительный> и мало употребителен, то сохранение его формы и правописания делается необходимым по крайней мере предлога ради", Венелин замечает: «Есть которые говорят: "та дадè му едѝнъ дѣль царство-то си". Но предохранить язык от подобной порчи д о л ж н ы б у д у т б у д у щ и е б о л г а р с к и е л и т е р а т о р ы» (разрядка моя — Е.Д.) [76]. Но, как и многие другие, эта постановка вопроса не проведена в Грамматике последовательно. Более того, гораздо чаще автор в весьма категорической форме излагает свои предложения. Ср., например, решение им вопроса о написании указательных местоимений и наречий на -зи (тази, онази, този, онози, тогази и под.), которое он рассматривает как ошибочное и всюду заменяет частицу -зи на си (последняя пишется то отдельно, то через дефис): "Если болгарин желает приблизить показываемую вещь, то к указательному местоимению для большей определенности прибавляет частицу или дательный третьего лица си; например: Той-си человѣкъ, та си жена, то си врабче, тѣ си войницы, азъ дойдохъ на тŷ си странŷ и проч. Сию частицу, по неумению, или из небрежности часто пишут иные зи, а иные съ, напр. той-зи, тойзи, тосъ, иногда в мужеском роде този и тозъ, как это бывает даже и в печатных, болгарских книгах, а преимущественно в Евангелии перевода Петра Сапунова травнянина. Какой славянин, после такого правописания, узнает, угадает или поймет, что такое този, тосъ. Так. . . уродливое правописание придает и языку вид уродливый" [77]. Сам Венелин вместо местоимений и наречий на -зи предлагает написания типа:

.

Столь же категорично решается вопрос о членных формах (рŷка-та, сêрдце-то, ножать, царять, людіе-тѣ, сêрдца-та, два человѣка-та), которые в Грамматике Венелин отождествляет с указательными местоимениями, приложенными к существительному для усиления указания, а в более поздних работах называет "мнимыми членами" [78]. Хотя в "исправленном" Венелиным тексте "Чети" употребленные в новоболгарском тексте по Тихонравовскому дамаскину членные формы в ряде случаев сохраняются (при этом ошибочно пишутся через дефис) —


— в целом он выступает за то, чтобы они употреблялись как можно реже. В связи с этим он пишет в Грамматике: "Хотя часто (или почти всегда) сам инстинкт, так сказать, или языковедная ощупь научает ударять реченне, однако... определение или ударение смысла в письме требует знания языка и риторики, а преимущественно писать правильно, т. е. сообразно со свойствами языка. Итак, — заключает он, — к числу всех неправильностей и погрешек пишущих болгар против их языка (погрешек, обыкновенно происходящих от филологической необразованности) принадлежит неправильное употребление сего указательного местоимения, ибо между тем как простой болгарин по одному инстинкту употребляет указание там только, где оно нужно, пишущий, не зная грамматики своего языка, весьма часто ставит оное без нужды, там, где оно не годится” [79]. Сам он в ряде случаев снимает членную морфему, употребленную в новоболгарском источнике. Ср., например:


По этому поводу он категорически заявляет в Грамматике: "Кто-то видя в болгарской книжке частое, хотя нелепое, повторение сего указательного местоимения, принял оное за член заднесловный; но несправедливо. Само собою явствует, что ударение речения или указание необходимо только в особенных случаях, и что посему чем реже оно употребляется, тем естественнее, тем оно правильнее. Замечание весьма важное и нужное болгарским писателям и переводчикам” [80]. Позднее он выступает против мнимых членов еще категоричнее, называя их употребление "несчастной привычкой простого народа” [81]. Впрочем, такая категоричность снимается следующими словами Венелина: "Я взялся за перо не с намерением критиковать новорождающуюся болгарскую литературу, но с намерением подать ей руку, как ребенку, который только пытается встать на ноги, но еще колеблется в неизвестности грамматической и орфографической" [82].

Итак, основные черты реконструируемой нами на основании анализа работ, писем, других архивных данных концепции Ю. И. Венелина по устроению болгарского литературного языка нового времени могут быть в общих чертах сведены к следующим пунктам:

1. Болгарский язык, занимающий свое самостоятельное место в кругу других славянских языков, в настоящее время в своем современном виде не имеет единой формы своей письменной фиксации. При этом нынешний болгарский к древнему болгарскому находится почти в таком же отношении, как новогреческий к древнегреческому. Древнеболгарская литература есть то же самое, что церковнославянская.

2. Развитие учебного дела и книгопечатания, столь важные для возрождения к новому состоянию, которое переживает в данный момент литературный язык болгарского народа, настоятельно требуют создания единых норм правописания, что может быть достигнуто прежде всего путем создания единой для всех грамматики, описания ее парадигм, как и выработки образцов нормированных текстов.

3. Решение этой задачи крайне осложняется значительным диалектным членением болгарского языкового континуума, что находит свое отражение в многообразии форм письменной речи, в разнобое орфографии.

4. Перед создателем предписывающей нормативной грамматики неизбежно стоит необходимость выбора исходного наречия и единых правил его фиксации на письме. Предпочтительнее наречие, которое по ряду своих характеристик, главным образом, фонетических, ближе к языку Св. Писания и богослужебных книг, т. е. к церковнославянскому (древнеболгарскому по своему происхождению) языку.

5. Нынешний болгарский язык "отжил'' свою первую эпоху и находится на повороте к новому возрождению. Поэтому за основу языка письменности должен быть взят живой народный язык, "простое наречие", которое необходимо соответствующим образом "обработать".

6. В качестве образца "простого наречия" целесообразно избрать новоболгарский текст, который, с одной стороны, отражает живую современную народную речь, а с другой, не порывает полностью с болгарской письменной традицией. Это позволит при "литературной обработке" опереться на уже существующие образцы новоболгарской повествовательной прозы, т. е. сохранить связь со складывающейся новоболгарской традицией и вместе с тем наглядно показать, какие изменения предлагается в них внести.

7. При решении конкретных вопросов, связанных с "обработкой" текста, в частности вопросов устроения парадигм склонения и спряжения, некоторых фонетических особенностей, следует ориентироваться на нормы богослужебных (церковнославянских) книг. Это позволит сблизить новоболгарский литературный язык с русским и другими славянскими языками.

8. "Обработке" в первую очередь подлежит уровень орфографии. Чисто технически эта задача должна решаться таким образом, чтобы при обратном переходе на уровень живой речи можно было восстановить реальное произношение того или иного "простолюдина". Вместе с тем, это дает надежду, что принятые на уровне орфографии решения постепенно повлияют и на произносительные нормы. Это, в свою очередь, позволит предохранить нынешний болгарский язык от значительного уклонения от самого себя первой эпохи.

9. В основе реформы правописания, исходя из сформулированных задач, должно лежать четкое представление о том, что правописание и произношение — вещи совершенно разные и противоборствующие одна с другой, как это имеет место в ряде европейских языков. Иными словами, нужно различать письменную и устную формы литературного языка.

10. Концепция основывается на анализе современной языковой ситуации в Болгарии, учете историко-культурных и социолингвистических данных, а также на самостоятельном изучении болгарского языка, памятников его письменности, народных болгарских песен и валахо-болгарских грамот, собранных самим автором во время его ученого путешествия в Болгарию.

Нетрудно убедиться в том, что перед нами по-своему достаточно целостная и глубоко продуманная ее создателем концепция устроения болгарского литературного языка нового времени. Нет, по-видимому, смысла сосредоточивать внимание на ряде спорных и просто ошибочных положений как самой концепции, так и предлагаемых в Грамматике тех или иных конкретных решений — ведь речь идет о первом в славяноведении (причем не только российском) научном опыте создания кодифицированной нормы болгарского литературного языка нового времени, пережившего глубокие изменения своего грамматического строя и словаря. И проводился он человеком, действительно не получившим специального филологического образования (как известно, Венелин был медиком), что некоторые современные авторы находят возможным поставить Венелину в упрек [83]. Все это так. И в то же время внимательное ознакомление с работами Венелина, непредубежденное желание проникнуть в его творческую лабораторию, сочувственно отнестись к его опыту первопроходческого решения огромной и сложнейшей задачи, вспомнить, в каких тяжелых условиях и какое краткое время работал молодой начинающий болгарист, один из первых в России, не может не воссоздать в воображении яркую личность, талантливого и пытливого исследователя с достаточно широким для своего времени кругозором. И простить ему его не всегда точное знание языка, который ему удалось изучить за столь краткое время, его (кстати, иначе выглядевшие в контексте состояния славяноведения в то время) заблуждения. И поклониться его памяти.

В свое время N. А. Лавров, отмечая самостоятельность Венелина в области изучения болгарского языка, отметил: "Каковы бы ни были недостатки Грамматического опыта Венелина, в истории изучения болгарского языка он будет иметь свое место” [84]. Эти справедливые слова, пожалуй, в большей мере могли бы быть отнесены к определению того места, которое Ю. И. Венелин по праву должен занять в истории болгарского литературного языка нового времени, изучении первых опытов кодификации его норм в эпоху болгарского Возрождения.

Оценивая "Грамматику нынешнего болгарского наречия" Ю. И. Венелина, его "критический опыт болгарского правописания", нельзя забывать, что речь идет о первом в России опыте решения сложнейших проблем описания славянского языка аналитического грамматического строя и выработки его орфографии. При всех своих ошибках, известной непоследовательности, некоторых неверных исходных посылках, этот опыт содержал оригинальное решение актуальных для 30-х годов XIX в. проблем болгарского правописания. На основании большого исследовательского труда, изучения материала собранных им самим рукописных и печатных лингвистических источников, анализа историко-культурной и языковой ситуации в Болгарии периода османского ига Венелин попытался дать свой ответ на многие важнейшие вопросы формирования единого болгарского литературного языка, волновавшие деятелей болгарского Возрождения, в частности, на вопрос о соотношении в нем традиции и народной основы. Этот вопрос Венелин решает в пользу народной основы, считая в то же время необходимым сохранение связи с предшествующим состоянием литературного языка, которую, на его взгляд, и должно было осуществить предлагаемое им "этимологическое правописание". И хотя "критический опыт болгарского правописания", осуществленный в Грамматике Венелина, не был опубликован, он по праву должен запять свое, пусть скромное, место в будущей полной истории литературного языка в Болгарии.

Примечания следуют...

Featured Posts from This Journal