?

Log in

No account? Create an account
Русь Великая

lsvsx


Всё совершенно иначе!

Истина где-то посередине. Так давайте подгребать к ней не теряя достоинства.


Previous Entry Share Next Entry
Яньцай и Алания: территория верхних аорсов.
Русь Великая
lsvsx

Продолжение, начало тут...

Как было сказано, археологи связывают с аорсами так называемую «Прохоровскую археологическую культуру», сложившуюся в IV в. до н.э. в степях Южного Приуралья.

По мнению К. Ф. Смирнова, ведущую роль в сложении аорского союза племен сыграли наиболее богатые и могущественные роды бассейна р. Илек /левый приток р. Урал/, уже в V в. до н. э. для погребения умерших сородичей использовавшие столь характерные формы могил — катакомбу и подбой, напоминавшие подземные склепы — камеры. В этом древнем кочевом населении К. Ф. Смирнов не без основания усматривает протоаорсов, а для более позднего времени — верхних аорсов Страбона /22, с. 286; 27/. Несколько позже, в своей посмертной монографии К. Ф. Смирнов пишет: «Там зарождаются уже в савроматское время главные формы погребальных сооружений и общего погребального обряда сарматов — подбойные и катакомбные могилы и могилы с «заплечиками»; уже довольно широко распространяется южная ориентировка погребенных; впервые возникает тенденция к диагональному расположению покойников» и т.д. /3. с. 17/.

Реальное представление о ранних аорсах, их образе жизни и быте мы можем составить на основании археологических материалов, полученных после раскопок нескольких курганных могильников под руководством К. Ф. Смирнова. Могильники Мечетсайский, Увакский, Пятимары, Тара-Бутак дали науке обширный круг разнообразных древностей. Сарматы — аорсы Южного Приуралья /как и Нижнего Поволжья/ были конными воинами, вооруженными луками и стрелами с бронзовыми и железными наконечниками, а также железными мечами. Оружие дальнего боя — стрелы — хранили в плоских или цилиндрических колчанах, сделанных из дерева и кожи; число стрел в одном колчане доходило до 185. Следовательно, аорский воин мог на скаку сделать около 200 выстрелов из лука. Учитывая профессиональную тренированность и меткость, присущую всем степным воинам древности, мы поймем, какой грозной силой были эти подвижные и неуловимые конные массы сарматов, засыпавшие врага тучей разящих стрел, а затем бросавшиеся врукопашную и поражавшие неприятеля длинными мечами и копьями.


В женских захоронениях часты находки пряслиц, изготовленных из стенок разбитых глиняных сосудов. Пряли обычно из овечьей шерсти. Часто находят металлические зеркала с боковой ручкой или широким валиком по краю, с выпуклиной в центре. Очень характерен обычай класть в могилу разбитое зеркало, что объясняют религиозно-магической ролью зеркал у сарматов — круглые и блестящие диски, украшенные символическим орнаментом, воспринимались как солнечный диск /28, с. 89—96/. В число предметов женского туалета входили многочисленные бусы из цветного стекла, массой поступавшие из городов Северного Причерноморья, браслеты, перстни, височные кольца. Многочисленна керамика, преимущественно лепная. Некоторые сосуды предназначались для изготовления творога и сыра; наряду с мясом основу рациона сарматов составляли молочные продукты и каша /возможно, и хлеб/ из проса. Плиний /I в./ по этому поводу сообщает: «Сарматские племена также по большей части питаются этой кашей и даже сырой мукой, примешивая к ней кобылье молоко или кровь из голенных жил» /29, с. 312/. Подобная неприхотливость в пище и умение обходиться минимальным вообще характерна для степных номадов; по свидетельству Аммиана Марцеллина, гунны «не употребляют ни огня, ни приготовленной пищи, а питаются кореньями полевых трав и полусырым мясом всякого скота, которое кладут между своими бедрами и лошадиными спинами и скоро нагревают парением» /30, с. 302/.

Как и многие сарматские племена, аорсы переживали длительный период «военной демократии» и начального классообразования. В общей массе их погребений выделяются богатые могилы с предметами роскоши /в том числе импортными/, но основным богатством, разумеется, был скот. Большие стада требовали больших пастбищ, и каждое родо-племенное образование имело свою территорию кочевания /по К. Ф. Смирнову, она могла иметь протяженность от 100 до 400 км; 31, с. 55/. Конечно, эти границы не были стабильными и нередко нарушались соседями, что приводило к вооруженным стычкам и межплеменным войнам. Не удивительно, что у сарматов все мужчины были вооружены. Вооруженными были и многие женщины. Здесь мы должны коснуться интересной и своеобразной черты общественного строя ранних сарматов — так называемой «гинекократии».

В савроматский период истории сарматов погребения женщин-воительниц с оружием встречаются наиболее часто и, по подсчетам специалистов, составляют до 20% от всех женских захоронений /22, с. 201—204/. У археологов нет сомнения в том, что женщины савроматов активно участвовали в бранных делах и были наездницами. Воинственность савромато-сарматских женщин поразила греческих колонистов Северного Причерноморья, непосредственно наблюдавших жизнь и быт окружающих варваров.

Рассказы об этих отважных воительницах дошли до античных писателей и, дополненные и украшенные фантастическими подробностями и поэтическим вымыслом, попали на страницы древних хроник. В древнегреческом фольклоре и историографии сарматские воительницы получили название амазонок. Об амазонках много и красочно писали Геродот, Гиппократ, Лисий, Эфор, Страбон, Диодор Сицилийский, Помпей Трог, Плутарх. Эта литературная традиция была воспринята средневековьем, а на Кавказе держалась до XVII в. /32/. В частности, согласно Гиппократу, «их /савроматов.— В.К./ женщины ездят верхом, стреляют из луков и мечут дротики, сидя на конях, и сражаются с врагами, пока они в девушках; а замуж они не выходят, пока не убьют трех неприятелей, и поселяются на жительство с мужьями не прежде, чем совершат жертвоприношения. Та, которая выйдет замуж, перестает ездить верхом, пока не явится необходимость поголовно выступать в поход. У них нет правой груди, ибо еще в раннем детстве матери их, раскалив приготовленный именно с этой целью медный инструмент, прикладывают его к груди и выжигают, так что она теряет способность расти, а вся сила и изобилие соков переходят в правое плечо и руку» /33, с. 295—296/. Эта характеристика воинственных сарматок вполне соответствует литературно-фольклорным данным об амазонках.

Были ли подобные женщины-воительницы у аорсов? У многих древних кочевых народов, находившихся в стадии классообразования, военная организация сводилась к организации народа — войска, где каждый способный носить оружие был воином. Такая организация наблюдается у скифов и сарматов; благодаря ей последние были способны выставлять десятки тысяч бойцов. Савроматские традиции были живучи, и оружие часто встречается в женских погребениях IV—II вв. до н. э. /34, с. 67; 3, с. 6/. В более позднее время — у алан — женские погребения с оружием не встречаются, и это дало основание А. М. Хазанову сделать вывод, что аланские женщины в войнах не участвовали /35, с. 60/. Видимо, в целом это действительно так, но в отдельных случаях сармато-аланские женщины тем не менее выступали как воительницы. Так, сарматская царица Амага совершила блестящий подвиг, победив царя крымских скифов /Полиен, II в. н. э., 36, с. 219/, а по свидетельству Флавия Сиракузского, восхваляющего деяния римского императора Аврелиана /215—275 гг./, среди взятых римлянами пленных «были введены также десять женщин, которых он взял в плен, когда они в мужском убранстве сражались среди готов, причем многие другие были перебиты; надпись гласила, что они происходят из рода амазонок» /37, с. 266/. В. В. Латышев справедливо видел в них сарматских /аланских/ женщин.

Весьма интересные отголоски общественного института дев-воительниц и наездниц сохранились в некоторых вариантах нартских сказаний осетин. В нартских сказаниях «Смерть Бархуна, сына Ноза» и «Смерть Болатборзая» поэтически воспеваются боевые подвиги отважной дочери Даргавсара, собравшей отряд из девушек:

Стрела и меч знакомы девам стали,
Из лука все без промаха стреляли,
Готовились без устали к сраженью,
Их вдохновляло будущее мщенье /38, с. 40/.

Конные воительницы разбивают вражескую рать Бархуна и голову его вешают на склеп. Далее дочь Даргавсара со своим девичьим войском сражается на стороне мужчин-нартов против великанов — уаигов. Любопытно, что девушки-воительницы сражаются в мужской одежде /мы только что привели сообщение Флавия Сиракузского о 10 сарматских женщинах, взятых в плен в «мужском убранстве»/, и Болатборзай узнает в бою дочь Даргавсара только потому, что с ее головы упал шлем и золотые волосы рассыпались по плечам.

Амазонские мотивы осетинского нартского эпоса уникальны, что вызывает у некоторых специалистов сомнения в подлинности. Однако существуют черкесские и карачаевские предания о борьбе их предков с легендарными еммеч — женщинами-воительницами, обитавшими на Северном Кавказе /39, с. 515—516; 40, с. 18—34/. Существенно то, что женщины-воительницы черкесами и карачаевцами осознаются как представители иного, враждебного им народа, тогда как в эпосе осетин они претерпевают определенную эволюцию — сначала они не женщины нартов, но выступают в боях вместе с нартами, и в конце концов уже считаются нартскими женщинами. Эта сюжетная линия, между прочим, очень близко напоминает известный рассказ Геродота о происхождении савроматов от браков скифов с амазонками, несомненно имеющий фольклорную основу /41, с. 215—216/.

Савромато-сарматские женщины были не только воительницами, но и жрицами. Ведущее место в пантеоне савроматов и сарматов занимал культ солнца и огня — священной стихии древних ираноязычных народов. Огонь рассматривается как дитя солнца, как великая очистительная сила и свет, отгоняющий тьму и злых духов. Савроматские женщины в некоторых погребениях сопровождались переносными каменными алтарями на ножках. По этому поводу исследователь савромато-сарматской культуры К. Ф. Смирнов пишет: «Я допускаю, что в семье и родовой общине на них могли зажигать священный огонь — детище солнца, и кроме того, они представляли собой атрибуты культа домашнего очага, отправление которого сосредоточивалось в руках некоторых женщин, своего рода семейно-родовых жриц» /22, с. 252/. Выше мы упоминали два богатых погребения жриц из Ростова и п. Комарово.

В принадлежавшей аорсам прохоровской культуре с IV—III вв. до н. э. распространяется иной атрибут солнечно-огненного ритуала—глиняные /реже каменные/ курильницы нескольких типов. Переносные алтари на ножках выходят из употребления; видимо, курильницы вытеснили их. Особенно интересны курильницы цилиндрической формы, напоминающие стаканчик с круглым отверстием в стенке или в дне. Внутри курильниц заметны следы нагара. Несомненно, в них сжигали какие-то благовонные травы и масла /42, с. 29/. Этот ритуальный обычай заставляет вспомнить описание массагетов Геродотом: «Собравшись толпой в одно место, массагеты зажигают костер и затем усаживаются вокруг и бросают эти плоды в огонь. От запаха сжигаемого плода они приходят в состояние опьянения, подобно тому, как эллины пьянеют от вина. Чем больше плодов они бросают в огонь, тем сильнее их охватывает опьянение; пока наконец они не вскакивают, пускаются в пляс и начинают петь песни» /41, с. 75/.

В рассказе Геродота существенно то, что речь идет о ближайших соседях савромато-сарматов и их сородичах по происхождению и языку. Во всяком случае, свидетельство Геродота проливает свет на использование курильниц аорсами. Что это за плоды, которые, сгорая, могли опьянять и приводить людей в экстатическое состояние?

Особым почитанием у древних иранцев и индийцев пользовалась так называемая «Хаума» /по-индийски «Сома», общеарийское «Саума»/. Хаума-сома — священный напиток бессмертия, имеющий даже своего бога Хаума-Сома. В древнейшем памятнике индийской литературы — священных гимнах «Ригведа» содержится следующее описание действия сомы: «Буйные ветры понесли меня вверх — ведь я напился сомы; понесли меня вверх сомы и пять народов показались мне пылинкой..., одно мое крыло на небе, другое опустил я вниз — ведь я напился сомы! Я вознесся до облаков — ведь я напился сомы» /44, с. 87/. В этом гимне передается состояние человека, выпившего напиток сомы и впавшего в экстаз. Сому не только пили, но и возливали в жертвенный огонь. Опьянение сомой и хаумой в ведийских и авестийских книгах рассматривалось как божественное блаженство, а культ сомы был тесно связан с магическим песнопением.

Отождествление хаумы-сомы с реальным растением вызвало в науке долгие споры, которые, как считают Г. М. Бонгард-Левин и Э. А. Грантовский, «вряд ли увенчаются успехом». Думается, Г. М. Бонгард-Левин и Э. А. Грантовский правы, когда они указывают на обширный ареал обитания древних иранцев и ариев и различие в географических условиях и растительности — в разных географических условиях применялись разные плоды, дававшие необходимый культовый эффект, обладавшие эйфорическими свойствами. Одним из заменителей «настоящей» хаумы могла быть конопля, пыльца которой обладает наркотическими свойствами. В V в. Гесихий Александрийский писал: «Конопля: скифское курение, которое имеет такую силу, что приводит в пот всякого предстоящего» /45, с. 269/. Упоминание скифов в это время является архаизмом, и речь может идти о древних иранцах, которые в V в. выступают уже под общим названием алан. Заметим, кстати, что при обследовании аланского Брутского городища в 1969 г, на глубине около 5 м нами был найден черноглиняный горшок первых веков н. э. с зернами конопли в нем /46/.

Культ огня и солнца, широкое употребление связанных с этим культом курильниц, применение наркотических веществ — все это мы находим позже у алан Северного Кавказа. Более обстоятельно комплекс этих вопросов будет нами рассмотрен ниже. Сейчас же отметим, что черты сходства и близости с аланами прослеживаются и в других элементах культуры,' что наводит на мысль об определенной этнокультурной связи аорсов и алан. Кратко коснемся этого сюжета.

То ближайшее совпадение культов, культовых атрибутов и отправлений, о котором было только что сказано, не может быть случайностью. За подобными совпадениями должна стоять если не прямая генетическая связь, то во всяком случае принадлежность к одной этнической и культурной основе. С другой стороны, археологически на вероятное родство аорсов и алан указывает и распространенный среди средневековых алан катакомбный обряд погребения — К. Ф. Смирновым установлено, что камерные могилы /катакомбы, подбои/ наиболее часто, наряду с другими типами захоронений /прямоугольными ямами/, встречаются именно в среде аорсов /13, с. 39/.

В средневековой аланской среде Северного Кавказа катакомбный обряд погребения расцвел и достиг наиболее развитых и законченных форм. Не будет слишком смелым предположить, что и эта параллель подводит к мысли о вероятном родстве аорсов и алан.

Вернемся к письменным источникам. Ученые давно обратили внимание на составной этноним «аланорсы», употребленный во II в. Птолемеем /47, с. 109; 48, с. 207/. Он является переходным так же, как аналогичный состав- ной этноним «алан-сармат», употребленный в IV в. Маркианом /49, е. 279/. Существенно и то, что после описывавшейся нами войны 49 г. со страниц исторических хроник исчезло не только имя сираков, но и самих аорсов; в тех местах, где ранее обитали сираки и аорсы, отныне размещаются одни аланы. В науке пока нет единого мнения о причинах этой смены этнических наименований: то ли равнины Предкавказья и междуречья Дона — Волги в середине I в. оказались занятыми новым сарматским племенем алан /50, с. 160—165/, то ли смены населения не произошло, а сираки, аорсы и другие сарматские племена слились в одно этнополитическое объединение под новым и общим для всех именем «аланы» /51, с. 89—100/. Второе нам представляется; более обоснованным. Эти соображения подкрепляются свидетельством Аммиана Марцеллина /IV в./ о том, что аланы, «постепенно ослабив соседние племена частыми над ними победами, стянули их под одно родовое имя» /52, с. 275/. Таким образом, по Аммиану Марцеллину, аланы — общее наименование многих племен, но в то же время допустимо и другое — определенная группа сарматов называлась аланами и, возвысившись над другими сарматскими племенами, объединила их под своим именем. В этом плане становится понятно и социальное значение терминов arya и alani — благородные /53, с. 46/, что также подтверждает Аммиан Марцеллин, указывающий, что все аланы одинаково благородного происхождения /30, с. 305/. Наименование «аланы» — «благородные», сходное с другим сарматским племенным названием «роксоланы» — «светлые аланы», было призвано подчеркивать особое значение и социальное превосходство носителей этого имени среди окружающих их народов /53, с. 46/.

Ведущий советский сарматовед К. Ф. Смирнов неоднократно высказывал мысль о том, что аланы вызревали в недрах аорсской конфедерации сарматских племен /см. напр. 47, с. 108/. Близких взглядов придерживается и А. С. Скрипкин /54, с. 112/. Если это так, и аланы считали себя благороднее других сарматов, то подобный социальный статус должен был зиждиться на каких-то реальных предпосылках. Дело не только в численности и военно-политическом могуществе, но и в экономических факторах. В этой связи еще раз вернемся к караванной торговле аорсов.

Как заметил В. П. Шилов, аорсы по своему местоположению были включены в трассу международного «Великого шелкового пути», простиравшегося от ханьского Китая на востоке до Римской империи на западе. В результате «в Нижнем Поволжье, Прикамье, Прикубанье и в Боспорском царстве появляются изделия ханьского Китая: шелковые ткани, нефритовые скобы от ножен мечей, зеркала и другие изделия дальневосточного происхождения» /55, с. 34/. С середины I тыс. до н. э. функционировал так называемый «степной путь», описанный Геродотом: начинаясь в Танаисе, он шел вверх по Дону, поворачивал к Оренбургу и южнее Уральских гор шел к Алтаю и верховьям Иртыша. Позже, со II в. до н. э. «степной путь» из Китая через Среднюю Азию направлялся в область Яньцай и далее к античным портам Северного Причерноморья. Нетрудно видеть, что северный степной путь пересекал территорию аорсов с запада на восток. Применительно ко II в. н. э. и ссылаясь на Птолемея, Е. И. Лубо-Лесниченко пишет: «Детальное описание прикаспийских и закаспийских стран у Птолемея предполагает наличие активной деятельности на северной дороге в первые века н. э.» /56, с. 93/. Таким образом, «благородная» верхушка аорсского общества имела все возможности считать себя таковой не только политически, но и экономически. Оседание богатств, поступавших по «степному пути», дополнялось поступлением ценных товаров из стран Ближнего Востока, о чем уже говорилось выше.

После упомянутой войны 49 г. термин «аланы» теряет свое социальное значение и становится популярным этниконом; очевидно, благодаря подвижному кочевому образу жизни он необычайно быстро распространяется на огромной территории, где ранее находились сарматские и близкие им массагетские племена. Алан фиксируют хронисты Запада и Востока.

В 138—126 гг. до н. э. китайский путешественник Чжан-Цянь совершил далекую и полную опасностей /10 лет он был в плену у гуннов/ поездку на запад, в Среднюю Азию. Это путешествие описано современником Чжан-Цяня «китайским Геродотом» Сыма Цянем в его труде «Ши-Цзи» /«Исторические мемуары»/. Описав кочевое владение Кангюй, Чжан-Цянь сообщает далее об области: «Яньцай лежит почти в 2000 ли от Кангюя на северо-запад. И это кочевое владение; в обыкновениях совершенно сходствует с Кангюем. Войска более 100 000. Лежит при большом озере, которое не имеет высоких берегов. Это есть Северное море» /57, с. 150/.

Не менее важное свидетельство об области Яньцай содержится в истории младших хань /«Хоу Хань-шу»/, относящейся к I в. н. э.: «Владение Яньцай переименовалось в Аланья; состоит в зависимости от Кангюя» /57, с. 229/. Кангюй — древнее государственное образование в Средней Азии, существовавшее во II в. до н. э. и в первых веках н.э., подчинившее себе область Яньцай. По С. П. Толстову, Кангюй — это Хорезм /23, с. 20/, кангюйцы — сармато-аланские племена Приаралья /58, с. 29—37/. Что следует понимать под «Северным морем» Чжан-Цяня? Одни комментаторы отождествляют его с Каспием /57, прим. 6; 47, с. 104; 59, с. 266, прим. 2/, другие — с Аралом /60, с. 32/. Вопрос о размещении области Яньцай на географической карте важен для нашей темы потому, что, согласно «Хоу Хань-шу», это первое свидетельство об этнической территории алан, названной Аланией, т. е. страной алан . Привязка этой первой в истории Алании к «северному морю» безусловна. Исходя из указания Сыма Цяня о 2 тыс. ли, отделяющих Яньцай от Кангюя, логично под «северным морем» видеть Каспий, а область Яньцай в основном размещать в Северном Прикаспии и междуречье Волги и Дона. Вероятно, в область Яньцай входил и Южный Урал: китайский автор Чень Чжутун пишет о том, что в Китае особенно ценились соболя из страны Янь /Южный Урал и бассейн Камы; 56, с. 93/.

Таким образом, область Яньцай, в I в. переименованная в Аланию, может быть локализована на степных пространствах от Дона до Южного Приуралья, что полностью совпадает с территорией верхних аорсов. Относительно торговли мехами, которыми область Яньцай располагать не могла, можно -думать, что меха сюда поступали с Северного Приуралья и Яньцай в меховой торговле выполняла роль посредника.

Если предлагаемые построения верны, этническая связь аорсов и алан получает еще одно подтверждение. Сказанное — не новость. По мнению немецкого востоковеда Ф. Хирта, термин Яньцай представляет китайскую транскрипцию наименования аорсов /61, с. 251/. Вывод Ф. Хирта разделяется многими учеными /60, с. 33; 47, с. 104; 51, с. 88/. Я склонен согласиться с этими заключениями, вытекающими из совокупности изложенных выше данных, тем более что они опираются на китайские источники: «Во времена римских императоров Китай был гораздо лучше осведомлен о Западной Азии, чем последняя о Китае» /59, с. 279/. Но есть и иные точки зрения. Так, А. С. Скрипкин считает, что «Яньцай и Аланья территориально не совсем совпадают. Яньцай — более раннее наименование и, вероятно, связано с деятельностью аорсов в Северном Прикаспии», охватывая ареал Южного Приуралья, Нижнего Поволжья и Подонья /что соответствует нашим вы-водам.— В. К./, наименование же Аланья более позднее и распространяется на Нижнее Поволжье, Подонье и Северный Кавказ /54, с. 111 — 112/. Однако это не вяжется со свидетельством «Хоу Хань-шу» о переименовании одной и той же области; кроме того, у нас нет никаких данных о зависимости Северного Кавказа от Кангюя (очевидны лишь этнические перемещения и связи, о чем — ниже). Поэтому выводы А. С. Скрипкина представляются недостаточно корректными.

Более резко высказался В. П. Шилов, сославшийся на Ф. Теггарта, О. Менчен-Хелфена и К. Эноки: «Последние исследования со всей очевидностью показали полную невозможность филологического и исторического отождествления аорсов и яньцай» /55, с. 40/. Категоричность подобных утверждений представляется чрезмерной и может быть принята как один из возможных вариантов решения вопроса, действительно еще слабо разработанного и допускающего различное понимание.

Итак, допустимо думать, что область Яньцай была населена аорсами. Симптоматично то, что область аорсов на востоке переименовалась в Аланию тогда же, когда аорсы и сираки уступили место аланам на западе — в Предкавказье и Подонье. Это не случайность. Кажется, у нас нет больше оснований сомневаться в связи аорсов и алан, и мы можем считать аорсов частью алан, одним из основных компонентов в образовании нового мощного племенного объединения, распространившегося на громадном пространстве степей от Дуная до Арала.

Память об аорсах и области Яньцай сохранилась в раннем средневековье. Средневековые авторы донесли ее до нас. Так, араб Масуди рассказывает, что царское войско у хазар состоит из мусульман, известных как ал-ларисийя, арсийа и переселенных из Хорезма (62, с. 193). Комментировавший этот фрагмент В. Ф. Минорский считал, что речь идет об аланах, живших зa Каспием южнее Аральского моря — аорсах (арсийа) (62, с. 193, прим. 23). О причинах появления этих алан-хорезмийцев в хазарской столице Итиль (па Нижней Волге) Масуди говорит следующее: «В давние времена после возникновения ислама в их стране разразилась война и вспыхнула чума, и они переселились к хазарскому царю», а далее сообщает о социальном положении этих алано-аорских наемников: «Они доблестны и храбры и служат главной опорой царя в его войнах. Они остались в его владениях на определенных условиях, одним из которых было то, что они будут открыто исповедовать свою веру.., также, что должность царского вазира будет сохраняться за ними, как и в настоящее время вазиром является один из них, Ахмад б. Куйа... В настоящее время около 7 тыс. из них садятся на коня вместе с царем, вооруженные луками, облаченные в панцири, шлемы и кольчуги. Среди них имеются и копейщики...» (62, с. 194).

То, что в Хорезме в X—XI вв. действительно существовало аланское население, подтверждает знаменитый хорезмский ученый ал-Вируни. В связи с наводнением реки Джейхун часть жителей Хорезма переселилась на побережье Хазарского (Каспийского.— В. К.) моря; «это род аланов и асов, и язык их теперь смешанный из хорезмского и печенежского» (63, с. 194). Кажется, мы вправе задать вопрос — не переселились ли эти алано-асы «по старой памяти» в бывшую область, Яньцай? Археологические материалы указывают на связи алан Северо-Восточного Прикаспия не только с Поволжьем, Кавказом и Боспором, но и с Хорезмом уже во II—III вв. (64, с. 114—140), а истоки этих связей уходят в более отдаленные времена.

Завершая наше изложение об аорсах и области Яньцай, следует отметить интересное свидетельство акад. В. В. Бартольда, основанное на китайских источниках: в эпоху Аттилы, — в V в.— аланы поддерживали торговые связи со своими единоплеменниками, попавшими в Китай. Купцы из страны алан приходили в китайский город Ланьчжоу. «В китайском рассказе об этих сношениях,— пишет В. В. Бартольд,— страна алан, раньше называвшаяся Яньцай и Аланья, упоминается под третьим названием — Судэ; как показывает это слово, к земле или народу алан было применено как название или эпитет то же самое иранское прилагательное Сугда, более известное как название бассейна Зеравшана» (65, с. 814). Аланское название «Согда» сохранилось в названии крымского города Судака. С другой стороны, безусловный интерес представляет сообщение о купцах из страны алан, ведших далекую торговлю с Китаем. Если это не профессиональные купцы-согдийцы, то мы должны вспомнить сообщение Страбона о караванной торговле, которую вели аорсы с Мидией и Арменией по западному берегу Каспийского моря через Дербент или Дарьял. Исторически существование таких купцов или торговцев вполне возможно — в руках аорсов-яньцай-цев находился, как говорилось выше, не только этот, но и другой древний путь, ведший из Северного Причерноморья — Танаиса через Поволжье на восток — в Среднюю Азию и Китай (66, с. 12—20). Как видим, купцы аорсов-алан могли совершать весьма далекие и нелегкие путешествия на восток и юг, в страны Ближнего и Дальнего Востока.

Подводя краткие итоги, мы можем отметить, что сарматское племя аорсов, район расселения которых в китайских источниках II в. до н. э.— I в. н. э. назван Яньцай, а затем Аланья — Алания, стало одной из основ формирования раннесредневековых алан. Но не единственной, ибо в этом процессе приняли участие и древние иранцы Средней Азии.

Продолжение...


Альберт Габараев, «Очерки истории алан».

Featured Posts from This Journal