lsvsx (lsvsx) wrote,
lsvsx
lsvsx

Categories:

Ёлка, праздник рождества и календарные перемены в России после революции.


История ёлки после октября 1917 года

Ёлка в годы Гражданской войны и послевоенной разрухи

Коренная ломка, которую переживала Россия во время революции и Гражданской войны, не могла не отразиться и на судьбе ёлки. В эпохи, когда рушится мир со всеми его устоями, люди думают не столько о соблюдении обычаев, сколько о своём физическом выживании.

Читая дошедшие до нас дневники времён Гражданской войны, видишь, как часто их авторы, не замечая, проходят мимо столь значимых для них в прошлом календарных дат, либо (реже) останавливаются на них, чтобы выплеснуть на бумагу свои горестные раздумья: «Последний день старого года. Проклятый год междуусобицы и всяких болезней. Где мы — на гребне великих испытаний, или не достигли ещё вершины страданий, или ещё суждено пережить нам многое, многое…», — пишет Г.А. Князев 31 декабря 1919 года 189, 177. Обрядовая жизнь затухает, а календарное время вместе с его праздничными днями как бы перестаёт существовать, лишь изредка напоминая о себе неожиданно возникшим в человеке особым «чувством праздника»: «Рождество. Пришёл домой, переоделся. Несмотря ни на что, чувствуется праздник…», — записывает в день Рождества 1920 года Н.В. Устрялов, которого после революции судьба забросила сначала в Иркутск, а затем в эмиграцию, в Харбин. И всё же, поскольку жизнь продолжается и в экстремальных условиях, то попытка выяснить, что же происходило с ёлкой в эти годы, имеет свои основания.

Бытует мнение, что советская власть запретила ёлку сразу же после октябрьского переворота: «Ёлки в СССР долгое время были официально запрещены. Говорят, их разрешили уже в тридцатые годы по инициативе Н.С. Хрущёва…». Однако это не так. Сразу после захвата власти большевики на ёлку не посягали. Писатель и переводчик Н.М. Любимов, учившийся в школе послереволюционных лет, вспоминает, что на уроках пения они разучивали вовсе «не революционные гимны, а более соответствующее нашему нежному возрасту», в частности песенку «Ёлочка, ёлочка, / Как мы тебя любим!». В 1918 году М. Горький и А.Н. Бенуа подготовили и выпустили в петроградском издательстве «Парус» роскошную подарочную книгу для детей «Ёлка», оформленную иллюстрациями замечательных художников (А.Н. Бенуа, И.Е. Репина, М.В. Добужинского, С.В. Чехонина, В.В. Лебедева, Ю.П. Анненкова и др.) и включающую в себя произведения М. Горького, К.И. Чуковского, В.Ф. Ходасевича, А.Н. Толстого, В.Я. Брюсова, С. Чёрного и др. На её обложке помещён рисунок наряженной ёлки, вокруг которой в весёлом хороводе кружатся Дед Мороз и лесное зверьё. На верхушке дерева ярко сияет шестиконечная Вифлеемская звезда.

В первые годы после революции никаких специальных мер, направленных непосредственно против ёлки, действительно не предпринималось, а если она и стала в это время чрезвычайной редкостью, если её не устраивали в домах, где прежде без ёлки не проходило ни одно Рождество, то причиной тому были внешние обстоятельства, которые всё «сбили и спутали», как пишет об этом Михаил Булгаков в романе «Дни Турбиных», повествуя о событиях кануна 1919 года: «Из года в год, сколько помнили себя Турбины, лампадки зажигались у них двадцать четвёртого декабря в сумерки, а вечером дробящимися, тёплыми огнями зажигались в гостиной зелёные еловые ветви. Но теперь коварная огнестрельная рана, хрипящий тиф всё сбили и спутали…». Во время Гражданской войны ёлка была скорее исключением, нежели правилом, и потому, увиденная в доме она своим напоминанием о прежней, кажущейся невероятно далёкой жизни потрясала человека: «Ёлка, — “словно затрудняясь понять”, думает один из персонажей документальной повести Сергея Спасского, посвящённой событиям 1919 года. — Скажите, пожалуйста, ёлка». Несмотря на материальные и бытовые трудности, в семьях, сопротивлявшихся хаосу внешней жизни, ёлку всё же старались устанавливать, и при этом относились к ней с ещё большей бережностью и даже трепетностью, нежели в мирное время, поскольку она становилась единственной зыбкой связью с прошлой, устойчивой жизнью. В этом следовании традиции сказывалось и стремление хоть ненадолго отвлечься от действительности, отгородившись от страшных событий внешнего мира, и убеждённость в том, что семейные устои остались единственной непреходящей жизненной ценностью: «Хорошо. Новый год. Ёлка. Именно теперь, при всеобщей непрочности, семья становится важной…».

В дневнике Корнея Чуковского содержится потрясающая запись, сделанная им на Рождество 1920 года:

Поразительную вещь устроили дети, оказывается, они в течение месяца копили кусочки хлеба, которые давали им [в] гимназии, сушили их — и вот, изготовив белые фунтики с наклеенными картинками, набили эти фунтики сухарями и разложили их под ёлкой — как подарки родителям! Дети, которые готовят к Рождеству сюрприз для отца и матери! Не хватает ещё, чтобы они убедили нас, что всё это дело Санта Клауса! В следующем году выставлю у кровати чулок!

В первые годы после Гражданской войны в городах, как и прежде, всё ещё продавалось много ёлок. Но население бедствовало, и мало кто мог позволить себе купить даже самую маленькую ёлочку. Мужики из пригородных деревень, привозившие в город ёлки, теряли предрождественский заработок. 25 декабря 1924 года Корней Чуковский записывает:

Третьего дня шёл я с Муркой к Коле — часов в 11 утра и был поражён: сколько ёлок! На каждом углу самых безлюдных улиц стоит воз, доверху набитый всевозможными ёлками — и возле воза унылый мужик, безнадёжно взирающий на редких прохожих. Я разговорился с одним. Говорит: «Хоть бы на соль заработать, уж о керосине не мечтаем! Ни у кого ни гроша; масла не видали с того Рождества…» Единственная добывающая промышленность — ёлки. Засыпали ёлками весь Ленинград, сбили цену до 15 коп<еек>. И я заметил, что покупают ёлки главным образом маленькие, пролетарские — чтобы поставить на стол.

Когда в некоторых семьях появлялась мало-мальская возможность приобрести к Рождеству хотя бы самую скромную ёлочку, то её покупали. Установленное в доме деревце возвращало людям праздник и воспринималось как примета постепенно налаживающейся жизни, восстановления разрушенных и попранных норм, обычаев и ценностей. Радость по поводу того, что впервые за несколько прошедших лет удалось устроить для детей ёлку, звучит в переписке известных фольклористов братьев Б.М. и Ю.М. Соколовых. В конце 1922 года Б.М. пишет:

Ниночка ещё со вчерашнего дня в восторге. Когда украшали с нею ёлку, то она прямо визжала от радости, безумствовала. А ведь так в общем скромно в сравнении, напр<имер> с тем, что мы видели в детстве. Но всё же наконец стало возможным опять радовать детей … Зажгли ёлку. Все танцевали, пели «О Tannenbaum, о Tannenbaum! Wie grün sind deine Blätter».

13 января 1922 года, то есть накануне старого Нового года, Б.М. Соколов рассказывает брату об устроенном в их доме празднике:

С 5 ч<асов> веч<ера> до 11 ч<асов> промаялся с ребятами: у них была ёлка, набрано было до дюжины детей … Я веселил детвору вовсю: скакал, прыгал, наряжался.

Когда понемногу начал налаживаться быт, снова стали организовывать праздники ёлки и в детских учебных заведениях. В том же 1922 году Б.М. Соколов рассказывает брату о празднике ёлки в гимназии, где учился его сын Игорь:

Во вторник веч<ером>… был на ёлке «маленьких» в гимназии, очень мило сошёл вечер, хотя рассердил меня Игорь, нарядившийся в… мои старые брюки и походивший на какого-то дурачка Иванушку вместо гнома, тогда как другие дети все были одеты оч<ень> изящно и красиво.

Казалось бы, всё шло на лад: ёлка вновь завоёвывала свои права не только в семьях, но и в школах. Однако дело обстояло не так просто: над ёлкой постепенно нависала угроза. Угроза эта пока ещё чувствовалась не всеми. Первый тревожный звоночек прозвучал уже через три недели после октябрьского переворота. Именно на него отреагировал Аркадий Аверченко в рассказе «Последняя ёлка», опубликованном перед Рождеством 1917 года в журнале «Новый Сатирикон». В нём говорится о том, как автор приносит в редакцию традиционный рождественский рассказ, включающий в себя весь необходимый «антураж», характерный для этого жанра, в том числе, конечно, и ёлку. «О каком Рождестве говорите?» — спрашивают его в редакции. «Даже ребёнок догадается! — вскричал я запальчиво. — Я говорю о Рождестве Христовом!» — «Так-с! А вы знаете, что народные комиссары из Смольного для уравнения нашего календаря с западным отменили в этом году Рождество?» — отвечают ему.

В конце 1917 года «комиссары из Смольного» ещё не думали об отмене Рождества, однако уже 16 ноября, через три недели после октябрьского переворота, на обсуждение советского правительства был поставлен вопрос о календарной реформе, что, видимо, и явилось причиной для возникновения слухов об отмене Рождества.

Реформа календаря имела к ёлке непосредственное отношение, поэтому остановимся на этом вопросе несколько подробнее. Вплоть до Октябрьской революции Россия всё ещё продолжала жить по юлианскому календарю, в то время как большинство европейских стран давно перешло на григорианский календарь, принятый Папой Григорием XIII в 1582 году. Необходимость проведения календарной реформы, перехода на новый стиль ощущалась с XVIII века. Уже при Петре I в международных отношениях и в научной переписке Россия была вынуждена пользоваться григорианским календарём, в то время как внутри страны жизнь ещё в течение двух столетий протекала по старому стилю. Это обстоятельство порождало многие неудобства. Особенно остро потребность введения единого с Европой исчисления времени ощущалась в дипломатической и коммерческой практике. Однако целый ряд предпринятых в XIX веке попыток провести календарную реформу терпели неудачу: этому противодействовали как правительство, так и Православная церковь, всякий раз считавшие введение нового календаря «несвоевременным». После революции вопрос о «несвоевременности» реформы отпал сам собой, и 24 января 1918 года Совет Народных Комиссаров принял «Декрет о введении в Российской республике западноевропейского календаря». Подписанный Лениным декрет на следующий день был опубликован:

В целях установления в России одинакового почти со всеми культурными народами исчисления времени Совет Народных Комиссаров постановляет ввести по истечении января месяца сего года в гражданский обиход новый календарь.

Поскольку разница между старым и новым стилем составляла к этому времени 13 суток, то в результате реформы русское Рождество сместилось с 25 декабря на 7 января, а Новый год — с 1 января на 14-е. И хотя ни в декрете, ни в других исходящих от советского правительства документах этого времени об отмене праздника Рождества не говорилось ни слова, тем не менее следствием сдвига привычных дат оказалось сильное психическое потрясение народа, всегда, как показывает история, сопутствующее календарным переменам. Нарушение календаря воспринималось как ломка жизни с её традиционно связанными с определёнными датами православными праздниками. Г.А. Князев 1 января 1919 года (по новому стилю) записывает в дневнике: «Так и не знали “праздновать“ или нет “новый год”. Некоторые “встречали”, другие будут встречать по старому стилю — “Не хотим по-большевистски”». Частная жизнь людей ещё долгое время продолжала идти по старому календарю, а пожилые люди через многие десятилетия привычно производили в уме несложную арифметическую операцию, как у Бориса Пастернака в стихотворении «Август»: «Шестое августа по старому / Преображение Господне». Что будет с Рождеством и ёлкой после вхождения календарной реформы в жизнь, пока было непонятно.

Вторая, ещё более серьезная угроза ёлке состояла в том, что день октябрьского переворота стал навязываться народу как начало новой, социалистической эры. Утверждение системы советских праздников, которые вводились в новый календарь, создавало обстановку временного хаоса. Официальная печать давала указания, как следует проводить советские праздники, и делались попытки замещения старых праздников новыми. В 1922 году была проведена кампания за преобразование праздника Рождества Христова в «комсомольское рождество» или иначе — в «комсвятки». Основание комсомола (первоначально РКСМ) связывалось прежде всего с идеей воспитания молодёжи в духе атеистической идеологии. Введение нового календарного праздника под названием «комсомольское рождество» в противовес «поповскому рождеству», как стали называть великий православный праздник, соответствовало идее «подмены» праздников, что, по мнению советских идеологов, могло помочь народу органично перейти на новую календарную систему. Комсомольские ячейки должны были организовывать празднование «комсвяток» в первый день Рождества, то есть 25 декабря, которое было объявлено нерабочим днём. Мероприятия начинались чтением докладов и речей, разоблачающих «экономические корни» рождественских праздников. Потом шли спектакли и инсценировки, политические сатиры, «живые картины». Комсомольцы читали юмористические рассказы, устраивали игры, пели комсомольские песни на церковные мотивы. На второй день праздника организовывались уличные шествия, на третий — в клубах устраивались маскарады и ёлка, получившая название «комсомольской ёлки». Участники ёлочных карнавалов (в основном из комсомольцев-пропагандистов) рядились в самые невообразимые сатирические костюмы: Антанты, Колчака, Деникина, кулака, нэпмана, в языческих богов и даже в рождественского гуся и поросёнка. Проводились шествия с факелами и сожжением «божественных изображений» (икон). «Комсомольские ёлки» организовывались и в детских домах.

Создавая новые праздничные ритуалы, советские идеологи стремились использовать элементы традиционных календарных обрядов, как народных, так и религиозных. Именно поэтому ёлка и фигурирует на «комсомольском рождестве» как один из обязательных его компонентов. В качестве директивы по устройству нового праздника был выпущен сборник «Комсомольское рождество». На предприятиях детские ёлки организовывались в эти годы силами профсоюзных организаций. Рассказывая о «комсомольских святках» в Рязани, корреспондент «Правды» цитирует слова председателя завкома одного из рязанских заводов, якобы сказанные им перед новым, 1923 годом: «О детской ёлке подумать надо, и Новый год на носу… Танцульки устраиваем. Вчера одну устроили, на ёлку детям заработали миллионов 500».

Однако столь благосклонное отношение советски власти к ёлке продолжалось недолго. Перемены стали ощутимы уже к концу 1924 года, когда «Красная газета» с удовлетворением сообщила: «…в этом году заметно, что рождественские предрассудки — почти прекратились. На базарах почти не видно ёлок — мало становится бессознательных людей». Постепенно завершил своё существование и праздник «комсомольского рождества». Он был раскритикован в прессе как не сыгравший существенной роли в антирелигиозной пропаганде: писали, что комсвятки «приносили мало пользы», поскольку они были только «антипоповскими выступлениями», в то время как «классовая сущность и контрреволюционность религии» ими «не разоблачалась». С 1925 года началась плановая борьба с религией и с православными праздниками, результатом которой стала окончательная отмена Рождества в 1929 году. Тогда казалось, что ёлке пришёл конец.

Подробный разговор об этом ещё впереди. Пока же обратимся к тем, кто после революции оказался за границей, оторванным от родного дома и знакомой обстановки.

Рождественская ёлка русских эмигрантов

Всё у нас в Рассее лучше.
Е.Н. Чириков. «В ночь под Рождество»

Ёлка в эмиграции составляет особую страницу в судьбе русской ёлки. Небывалый в истории России людской поток увлёк за её пределы людей, долгие годы бережно хранивших память о родине и свято соблюдавших старинные традиции. Рождественская ёлка, которая относительно недавно завоевала Россию, в среде эмигрантов первой волны оказалась в одном ряду с самыми дорогими утраченными ценностями. Эта странная метаморфоза, произошедшая с ёлкой, которую ещё менее века тому назад называли «немецким нововведением», привела к тому, что именно она, запечатлевшаяся в сознании эмигрантов как прекрасное воспоминание детства, превратилась в один из главных символов родины, утраченной в результате большевистской революции. Поэтому неудивительно, что воспоминания о России, приобретавшие особенную остроту в дни великих праздников, возрождали в сознании картины безвозвратно ушедшего прошлого — родного дома, родной природы, православных праздников, в первую очередь — Пасхи и Рождества с его непременной и столь полюбившейся ёлкой: «Рождественские праздники были особенно ценны… ёлкой со всеми её игрушками и сластями, сусальным дождём и т.д.». Тысячи русских семей, потерявших родину, на старое Рождество с тоской вспоминали самые прекрасные моменты своей жизни, и ёлка неизменно оказывалась в ряду этих воспоминании- «Сейчас в центре рождественского веселья, преимущественно в городах, стоит убранная свечами, разукрашенная ёлка — символ Небесного Света — нашего Спасителя, — писала парижская эмигрантская газета «Возрождение». — Сияющая огнями ёлка не потеряла своего обаяния и на чужбине — она связана невидимыми нитями с нашим милым и невозвратным прошлым»; «…раскрыв коробку со старыми ёлочными украшениями, можно неожиданно вспомнить многое…

Сегодня опять, во сне,
Я вспомнил мой первый шаг:
Весёлый пушистый снег
И отблеск ёлки в свечах»,

— подобного рода признания постоянно встречаются в рождественских номерах эмигрантских изданий. Даже своя, обычно с громадным трудом устроенная ёлочка была для эмигрантов лишь «условным символом какой-то другой ёлки», той, которую они знали в России. В печальной «Рождественской думе эмигранта» русская ёлка воспринимается как пространственно отдалённая от лишившихся родины людей:

Настало Рождество Христово,
А ёлка наша не готова.
Вдали от нас она стоит
И думу скорбную таит…
…Мы ждём, что ёлочный наш дед
К нам за рубеж проложит след.

И.С. Шмелёв в книге «Лето Господне», над которой он работал в эмиграции с 1933 по 1948 год, ностальгически восстанавливает в памяти дореволюционное русское Рождество. В его воспоминаниях ёлка предстаёт не только как обязательный рождественский атрибут, но и как характерная черта именно русского Рождества, а для писателя — единственно истинного. И русские ёлки для него не сравнимы ни с какими другими:

Перед Рождеством, дня за три, на рынках, на площадях, — лес ёлок. А какие ёлки! Этого добра в России сколько хочешь. Нe так, как здесь, — тычинки. У нашей ёлки… как отогреется, расправит лапы, — чаща.

Те же ноты звучат и в мемуарах Ивана Лукаша. Написанные много лет спустя после отъезда из России, они, помимо переполнявшей их тоски по давно ушедшему в прошлое прекрасному русскому Рождеству, донесли до нас множество мелких подробностей о русском «ёлочном быте»: «На Рождестве в домашнем воздухе были разлиты чистое тепло и прохлада ёлки». Сны у него перемежаются с воспоминаниями:

…Приснилось, что потерял шапку и хожу среди рождественских ёлок у Академии Художеств, — по еловому лесу… Впрочем, ёлки и наяву продавались у Академии Художеств, на 4-ой линии. Мелкие, жидкие снизу, воткнутые в деревянные кресты, стояли на дровнях, другие, перевязанные мочалками, были повалены друг на друга в снег, и высились чащей большие ели, перекладины которых были из брёвен.

Постоянные преувеличения (даже гиперболизация) и идеализация эмигрантами ёлок своего российского детства порою у них самих вызывали иронию. Именно эту особенность их памяти шутливо обыгрывал А. Ренников в одном из своих святочных текстов, посвящённом рассказам эмигрантов о прекрасном российском прошлом.

А ёлки у всех в детстве были только гигантские: высотой метров в десять, пятнадцать. Свечей зажигали при пошатнувшихся делах одну тысячу, при улучшении обстоятельств — две. Чтобы прикрепить звезду к вершине ёлки, специально звали из местного цирка акробата.

Впрочем, эти преувеличения не всегда были столь уж далеки от реальности. Князь Ф.Ф. Юсупов в своих эмигрантских мемуарах рассказывает о тех феерических ёлках, которые устраивались в их петербургском доме на Мойке:

Готовились целыми днями, на стремянках вместе с прислугой наряжали высоченную ёлку, до потолка. Сиянье стеклянных шаров и серебряного дождя зачаровывало наших слуг-азиатов. Прибывали поставщики, доставляли нам подарки для друзей, и суматоха росла. В праздничный день являлись гости — почти все дети, наши ровесники, приносили с собой чемоданы, чтобы унести подарки. Подарки нам раздавали, потом угощали горячим шоколадом с пирожными и вели в зал на «русские горки».

Рождественская ёлка превратилась в один из устойчивых образов эмигрантской литературы. Вспоминается, приобретая новое, трагическое осмысление, и сюжет о «чужой ёлке»: любующийся на чужую ёлку оборвыш теперь ассоциируется с судьбой разбросанных по всему миру русских людей:

Старый рождественский рассказ о замерзающем перед чужим окном, в котором видна нарядная ёлка, мальчике сама судьба расширила, обобщила и развила в целую драму.

Элементы рассказа остались те же.

Громадное окно чужого благоустроенного дома, сверкающая Рождественская ёлка, весёлые довольные дети, которых ждёт радость и грядущая нормальная жизнь в своей стране с её привычным бытом. Но мальчик уже не мальчик, а тысячи разбросанных по всему миру бездомных русских.

В рассказе четырнадцатилетнего мальчика, присланном перед Рождеством 1924 года в берлинскую газету «Дни», одинокий русский эмигрант в Сочельник бредёт по улицам Берлина; во всех окнах он видит зажжённые ёлки. «У них есть родина, семья… — думает он. — У меня этого счастья нет… Я на чужбине среди этих чужих, холодных людей» . А «где-то, верно, уже горели огни, трепетали камины, подарки слетали с пахучих веток в протянутые руки детей», — перекликается с мыслями бездомного героя Н.Н. Берберова.

Несмотря на постоянную ограниченность средств, русские эмигранты всеми силами стремились сохранить и поддержать традицию, по возможности устраивая как домашние, так и общественные ёлки для детей. Накануне 1920 года А.И. Куприн обратился с воззванием, опубликованном в выходившей в Финляндии газете «Новая русская жизнь». Прося помочь русской гимназии в Перкиярви пожертвованиями (вещами, книгами, учебниками, играми и пр.), писатель не удерживается от воспоминаний: «Теперь близко Рождество. Когда-то… помните?.. была Рождественская ёлка… подарки… улыбки… но… Боже мой, как давно…». Семнадцать лет спустя К.К. Парчевский в парижской газете «Последние новости» рассказывает о полученных им от пожилого голландца письме и деньгах. Голландец сообщает ему об организованном в Лейдене объединении русских эмигрантов, которое на праздниках устраивает для детей общественные ёлки, и просит купить на присланные им деньги хороших русских книг, которые он хочет передать в это объединение для раздачи детям в виде рождественских подарков: «Они забывают свои язык и, удалённые от родной страны, могут совсем от неё оторваться. Это было бы ужасно грустно». В 1934 году православный приход Куоккала (ныне посёлок Репино на Карельском перешейке) устроил ёлку для эмигрантских детей, на которой их угостили чаем с кренделем, после чего Рождественский дед, вызвавший всеобщий восторг, раздал подарки: «разноцветные мешочки со сластями, конфектами, пряниками и орехами».

Марина Цветаева, испытавшая во времена своего московского детства ослепительное счастье от ежегодных домашних ёлок (о чём мы узнаём из воспоминаний её сестры Анастасии), в письмах из Франции, адресованных своей чешской приятельнице Анне Тесковой, с поразительным постоянством упоминает о ёлках, которые она, несмотря на всегдашнюю нужду, обязательно устраивала для своих детей. 3 января 1928 года она пишет, что подарки дети «получат послезавтра под ёлкой»; 2 января 1937 года: «Но ёлка всё-таки была…» («всё-таки» — значит было опасение, что ее не будет); 3 января 1937 года: «…непрерывно о Вас думала, особенно под нашей маленькой ёлочкой, вернее сказать — над!»; 26 декабря 1938 года: «Но ёлочка всё-таки — была. Чтобы Мур когда-нибудь мог сказать, что у него не было Рождества без ёлки, чтобы когда-нибудь не мог сказать, что было Рождество — без ёлки. Очень возможно, что никогда об этом не подумает, тогда эта жалкая, одинокая ёлка — ради моего детства…»; и наконец 3 января 1939 года в последнем письме из Франции: «У нас была (и ещё есть) ёлочка, маленькая и пышная, как раздувшийся ёжик».

Стал я безродным, какое же мне Рождество?
Но почему-то в Сочельник, как некогда в детстве,
Сердце взлетает и ждёт неизвестно чего.
…Если бы снова в страну продолжительной ночи
За окнами ветер колышет
Вечнозелёные ветки, и ветки качаются.


Е. Душечкина: "Русская елка. История, мифология, литература"
Tags: История
Subscribe

Featured Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments